Сыновья Беки
Шрифт:
– Смотря как он об этом просил, – не унимался Соси.
Чернобородый опять перебил их:
– Хотел бы я знать, как бы ты говорил с тем, кто пустил овец в твои посевы!
– Одно дело, если бы овцы зашли на мою землю! Да я-то, может, и в этом случае ничего не сказал бы. А тут другое: овцы Саада и земля Саада. Кто может запретить ему пускать их на свою землю?
Хусен подумал, что чернобородый вот-вот ударит Соси, такое злое и багровое было у него лицо.
– Не его эта земля, – сказал он.
– Сейчас она принадлежит ему, он платит за нее Мазаю.
– Недолго
– Разреши узнать, чья же она будет, – не без ехидства спросил Соси, – уж не тебе ли ее подарят?
– Народ заберет землю себе.
– Смотри, какой ты прыткий. Не попасть бы тебе за такие речи в Сибирь. В прошлом году вон смельчаками вроде тебя заполнили тюрьмы Владикавказа и Грозного, а потом, говорят, их расстреливали в Петербурге, на самой большой площади города. – И невдомек было Соси, что незнакомец тоже успел побывать в Сибири за участие в одной из стачек в Грозном и лишь недавно бежал оттуда.
Вот уже больше двух месяцев скрывается он от властей. Несколько раз ночью пробирался в родное село Кескем повидать жену и мать-старуху и еще до свету уходил снова в лес, чтобы власти не сцапали. Чего доброго, а доносчик всегда найдется.
Человек этот – двоюродный брат Беки по материнской линии. Дауд его имя. Вчера ночью он пришел проведать брата. За все это время впервые решился, думал не задерживаться, часок-другой побыть и еще затемно уйти. Да вот беда какая приключилась: попал на безвременные похороны. И будь что будет! Дауд не мог уйти из дому Беки, не похоронив его. Да здесь не так опасно. Никто не знает его, кроме двух-трех родственников из Кескема, но те не выдадут. Они тоже делают вид, что не знают Дауда, не разговаривают с ним.
Дауд и сам все больше молчал, старался остаться незамеченным. В стороне от людей рубил акацию, потом пилил брусья, очищал их и, если бы не этот Соси, рта бы не раскрыл. Его болтовня злит Дауда, но сейчас не до ссор: покойник в доме, да и остерегаться надо.
На минуту все примолкли. И Соси как-то даже виновато пробурчал:
– Я ведь просто хотел сказать: будь Беки посдержанней, не случилось бы такого. Что вот теперь семья будет делать?
– Не беспокойся, тебе не придется о его семье заботиться. У них есть родственники.
– Это хорошо, что есть. А ты кем им приходишься?
– Зятем прихожусь.
– Что-то я тебя не знаю… Ты из каких мест?
– Из Бердыкеля. [18]
– Где такое село? Я не слыхал о нем, – пожал плечами Соси.
– В Чечне оно, – ответил за Дауда Гойберд.
Соси недоверчиво посмотрел на человека, который ему чем-то не нравился. Сказал, из Чечни, а сам вон как разговаривает – на чистейшем ингушском языке.
Дауд, перехватив испытующий взгляд Соси, мысленно ругал себя за то, что ввязался с ним в спор. Чего доброго, еще заподозрит, начнет докапываться… По всему видно, душонка у него продажная.
18
Бердыкель –
– Сдержанность, она никому не мешает, – пробормотал Гойберд себе под нос, – теперь вот на Сааде кровь.
– Саад – человек богатый, ему ничего не стоит расплатиться за кровь.
Дауд из-под сведенных бровей покосился на Соси.
– На этот раз он может богатством и не отделаться: у Беки растут сыновья, да и родственники, слава всевышнему, есть. Два сына у него, Хасан и Хусен… и третий вон вчера родился.
– А у него еще имени нет, – сказал Хусен, стоявший тут же рядом.
– У кого нет имени? – улыбнулся Дауд, повернувшись к мальчику.
– У того, у маленького нашего!
– Нет, говоришь, имени? Ну что же, надо дать ему имя. А ну-ка подойди ко мне.
Отложив топор, Дауд обнял мальчика.
– Какое же имя тебе больше нравится?
– Не знаю, – пожал плечами Хусен.
– Давай назовем его Султаном?
– Давай, – согласился Хусен.
– Ну вот и ладно. Будет вас теперь три брата: Хасан, Хусен и Султан, – с какой-то особой нежностью в голосе сказал Дауд. – Правда, хорошие имена?
– Очень хорошие, – подтвердил Гойберд, – и дети хорошие.
– А как тебя зовут, Хасан или Хусен? – спросил Дауд.
Сыновья Беки были совсем маленькими, когда он видел их в последний раз.
– Хусен.
– Пусть будет долгой твоя жизнь, мой мальчик! – Дауд полез в карман и достал гривенник. – На, держи. Купишь себе в лавке красных лошадок и конфет.
Мажи, а с ним и сестра его Зали стояли неподалеку от котла. И никакая сила не могла заставить Мажи отойти от него, пока он не отведает вареного мяса. Даже когда Хусен показал ему гривенник и позвал с собой в лавку, Мажи даже не повернулся в его сторону. Один глаз его был нацелен на котел, а другой, как обычно, смотрел в сторону.
Хусен направился к воротам.
6
К дому Соси приближался маленького роста полный человек в красной черкеске. На поясе у него висели кобура и кинжал в серебряных ножнах. Это старшина Ази, Хусен хорошо его знает. У него такие большущие, торчащие рыжие усы, и такой он толстый – ни с кем не спутаешь.
Едва старшина скрылся за воротами, оттуда опрометью выскочил Тархан. Не замечая Хусена, он пробежал к ним во двор и через минуту уже возвращался с отцом.
– Зайдем в дом, – сказал Соси, приглашая Ази.
Мальчик больше ничего не услышал. А разговор в доме был вот какой.
– Что там на похоронах? – спросил Ази.
– Похороны как похороны, – пожал плечами хозяин дома. – Женщины плачут…
– Ну, женщины, известное дело, всегда голосят на похоронах…
Ази пристально посмотрел на Соси. Не станет же он рассказывать, что получил от пристава приказание наблюдать за похоронами. Пристав не считает их обычными. Ведь богатый убил бедного. Пристав, видать, не столько за Саада боится, сколь за Мазая да за Угрома.