Танец с герцогом
Шрифт:
– Это точно, – кивнул Спенсер. Конь норовист и испорчен. Даже опытному груму потребуется немало времени, чтобы приручить его.
Спенсер стянул с рук перчатки, сунул их под мышку и, что-то тихо приговаривая, начал приближаться к животному. Осторожно протянув руку, чтобы конь мог ее обнюхать и изучить, Спенсер положил ладонь на его холку.
– Ну вот, так-то лучше, – произнес он, слегка потрепав коня. Осирис повернул голову, явив взору Спенсера похожую на молнию белую полоску,
Спенсеру ужасно хотелось оседлать коня и выехать на нем из конюшни. Но его и так уже обвинили в убийстве. Так что глупо добавлять еще и конокрадство к списку своих прегрешений, мысленно составляемому Джулианом Беллами.
– Святые небеса.
Спенсер резко развернулся.
Вошедший в конюшню Эшуорт присвистнул от восхищения.
– Вот чудо так чудо.
Отношение Спенсера к бывшему солдату тотчас же слегка изменилось. Не важно, из-за чего они ссорились в юности, но человек, с одного взгляда оценивший коня, заслуживал уважения в глазах Спенсера. А еще этот самый человек отличил беспочвенное обвинение от обоснованного.
– Вот он, – с гордостью произнес Спенсер. – Внук Эклипса. По женской линии он является потомком Годольфин Арабской. В Англии нет больше коня со столь же блестящей родословной. – Спенсер взял из рук грума поводья, взглядом дав понять, что тот свободен.
Эшуорт склонил голову набок, чтобы повнимательнее рассмотреть Осириса.
– Когда-то у меня был мерин. Потомок Дарли. Медного цвета с белыми отметинами. Быстрый, как дьявол. А уж норовист! Мы с ним объехали весь Девоншир. Идеальный конь для обозленного на весь свет юнца.
Спенсер ничего не сказал, но в юности он тоже провел больше времени в седле, нежели за партой.
– И что с ним сталось?
– Погиб.
– В бою?
– Нет.
Эшуорт лениво переместился на дальний конец двора, и Спенсер почувствовал, что он не хочет это обсуждать. Странно: этот человек с легкостью говорил о гибели своих товарищей, но замолк, когда речь зашла о рыжем мерине.
А может, это и не так уж странно.
– Зачем мы здесь? – спросил Эшуорт.
– Сам не понимаю. – Во двор чванливо ступил Беллами. На этот раз на нем был костюм из синего бархата. Сильно помятый, он выглядел так, словно Беллами спал прямо в нем. Или не спал. Волосы молодого человека всегда казались всклокоченными, так что и мятый костюм не должен был никого удивить. Спенсер никак не мог понять, зачем Беллами тратит столько усилий на придание своему облику крайней небрежности. Как не мог он понять и того, почему бесценного породистого коня содержат в таком ужасном месте.
– Мы собрались здесь, чтобы обсудить расследование смерти Харклифа, – ответил
– А что не так?
Спенсер принялся загибать пальцы.
– Тухлая вода. Гнилая солома. Непрофессиональные грумы. Плохая вентиляция. Тесные загоны. Я еще не начал говорить о дурном обра…
– Достаточно. – Беллами выставил вперед ладонь. – На мой взгляд, эта конюшня ничем не отличается от большинства конюшен Мейфэра.
– Но Осирис – не гужевая лошадь и не мерин для редких прогулок по Роттен-роу. Он бывший победитель скачек, обладатель элитной родословной. – Спенсер с издевкой посмотрел на Беллами. – Впрочем, человеку вроде вас этого не понять.
Щеки Джулиана Беллами залил алый румянец. Этот оттенок резко контрастировал с лиловым синяком на его подбородке. Молодого человека легко было рассердить, обнаруживая в нем склонность к острой зависти.
– Вот как?! – с жаром воскликнул Беллами. – Только чистокровный дворянин поймет чистокровного скакуна, так?
Спенсер пожал плечами. Его собственное происхождение не имело никакого отношения к делу, но он действительно знал, что лучше для Осириса.
– Должный уход за таким конем, как этот, дело не из легких. Он с детства приучен к скачкам. И не просто к скачкам. Он рожден побеждать. Осириса избаловали и испортили лишним вниманием. Кроме того, он не кастрирован, и в нем слишком силен инстинкт продолжения рода. В отсутствие возможности гулять вволю и крыть кобыл в нем накопится отрицательная энергия. Он станет упрямым, агрессивным, несговорчивым и опасным.
Вопросительно вскинув бровь, Эшуорт посмотрел на Беллами.
– Мне кажется, или эта проникновенная речь действительно становится слишком личной?
– Я говорю не о себе, черт бы вас побрал! – вспылил Спенсер.
Внезапно Эшуорт округлил глаза, изобразив невинность.
– О, конечно, нет, ваша светлость, – произнес он и хитро добавил: – В противном случае я нашел бы для себя объяснение многим вещам.
– Вот именно, – поддакнул Беллами. – Например, вот этому. – Он указал на свой подбородок.
– Я тут подумал о столь спешной женитьбе его светлости, – продолжал Эшуорт. – Мы вправе ожидать, что его настроение заметно улучшится завтра утром.
– Достаточно. – Подбородок Спенсера побелел от еле сдерживаемого гнева. – Оставим разговоры о происхождении и тренировках. Этот конь нуждается в гораздо более комфортных условиях хотя бы на основании его ценности. Я бы не стал держать здесь даже гужевую лошадь, не говоря уж о бесценном скакуне. Риск слишком велик.