Татуировщик из Освенцима
Шрифт:
— Не говори ничего, — просит она. — Посмей только сказать что-нибудь.
— Гита…
— Нет. Можешь лишь сказать, что мы увидимся завтра. Это все, что я хочу от тебя услышать.
Лале смотрит на этих молодых женщин и понимает: сказать больше нечего. Их привезли в этот лагерь юными девушками, а теперь, хотя ни одной из них еще не исполнилось двадцати одного, они сломленные, измученные женщины. Он знает, что они никогда не станут теми, кем им было предназначено стать. Их будущее пущено под откос, и им не вернуться в прежнюю колею. Их представление о себе в роли дочери, сестры, жены и матери, работницы, путешественницы и любовницы навсегда будет запятнано тем, что они увидели
Он оставляет их, отправляясь на поиски Барецки. Может, тот расскажет ему, что принесет завтрашний день. Но офицера нигде не найти. Лале возвращается в свой барак, где застает обеспокоенных и взволнованных венгров. Он передает им то, что знает, но утешения от этого мало.
Ночью эсэсовцы обходят все бараки в женском лагере и помечают ватники всех заключенных ярко-красной косой чертой. И снова женщин клеймят для ожидающей их судьбы, какой бы она ни была. Гита, Дана, Силка и Ивана утешают себя тем, что их пометили одинаково. Что бы ни случилось с ними завтра, доля у них одна на всех. Они вместе будут жить или умрут.
Ночью Лале долго не может заснуть, но потом незаметно для себя все же проваливается в сон. Его будит сильный шум, но он не сразу доходит до его одурманенного сознания. Что это за новый ужас? Его затопляют воспоминания о той ночи, когда увели цыган. От звуков винтовочных выстрелов он полностью просыпается. Обувшись и накинув на плечи одеяло, он осторожно выходит на улицу. Тысячи женщин сгоняют в шеренги. Царит явное замешательство, словно ни узники, ни охранники не вполне уверены, чего ждать. Эсэсовцы не обращают внимания на Лале, а тот мечется вдоль рядов женщин, жмущихся друг к другу от холода и от страха неизвестности. Продолжает сыпать снег. Побег невозможен. Лале смотрит, как в ноги одной женщины вцепляется собака и валит ее на землю. Подруга тянется к упавшей, чтобы помочь ей подняться, но эсэсовец, держащий собаку, вытаскивает пистолет и стреляет в лежащую женщину.
Лале спешит дальше, в отчаянии оглядывая шеренги. Наконец он замечает ее. Гиту и ее подруг подталкивают к главным воротам. Они цепляются друг за друга, но он не видит среди них Силки. Он сосредоточивает внимание на Гите. Голова у нее опущена, и по движению ее плеч он догадывается, что она рыдает. Наконец-то она плачет, но он не в силах ее утешить. Его замечает Дана. Она тащит Гиту к краю шеренги и указывает ей на Лале. Гита наконец поднимает взгляд и видит его. Их глаза встречаются: ее — влажные, молящие, и его — полные печали. Поглощенный Гитой, Лале не замечает эсэсовца и не успевает уклониться от приклада винтовки. От удара по лицу он падает на колени. Гита и Дана пронзительно вскрикивают и пытаются пробиться назад через колонну женщин. Бесполезно. Их подхватывает поток движущихся тел. Лале с трудом поднимается на ноги, из глубокого пореза над правым глазом по его лицу струится кровь. Обезумев, он бросается в текущую толпу, оглядывая напуганных женщин. Добравшись до ворот, он вновь видит ее — на расстоянии вытянутой руки. Перед ним вырастает охранник, толкая Лале в грудь дулом винтовки.
— Гита! — пронзительно кричит он.
У Лале все кружится перед глазами. Он поднимает глаза к небу, которое как будто еще больше темнеет перед наступлением утра. Сквозь вопли конвойных и лай собак до него доносится ее голос:
— Фурман. Меня зовут Гита Фурман!
— Я люблю тебя! — кричит Лале, опустившись на колени перед неподвижным охранником.
Никакого ответа. Лале остается на коленях. Эсэсовец отходит в сторону. Крики женщин прекратились. Собаки больше не лают.
Ворота Биркенау закрыты.
Лале
— Окоченеешь до смерти. Давай возвращайся в свой барак.
Он протягивает руку и поднимает Лале на ноги. В последний миг даже враг оказывается способен на акт милосердия.
На следующее утро Лале просыпается от канонады и взрывов. В толпе венгров он бросается наружу и сразу попадает в суматоху паникующих эсэсовцев, узников и тюремщиков, очевидно не обращающих внимания друг на друга.
Главные ворота широко распахнуты.
Сотни узников свободно проходят в них. Изможденные, слабые от недоедания, некоторые топчутся на месте, а потом возвращаются в свои бараки, чтобы спрятаться от холода. Лале выходит из ворот, из которых выходил и раньше сотни раз по пути в Освенцим. Неподалеку, выпуская в небо дым, стоит готовый к отправке поезд. Охранники с помощью собак начинают подгонять мужчин к составу. Лале подхватывает толпа, и он карабкается в вагон. Двери вагона задвигаются. Он проталкивается к стенке и выглядывает наружу. Вокруг продолжают бесцельно бродить сотни заключенных. Когда поезд трогается, Лале видит, как эсэсовцы открывают огонь по оставшимся.
Он стоит, пристально глядя через щели в стенке вагона, через немилосердно падающий снег на удаляющийся Биркенау.
Глава 25
Вместе с тысячами других женщин из Биркенау и Освенцима Гита и ее подруги идут пешком, с трудом пробираясь по узкой тропе через снег глубиной по щиколотку. Со всей осторожностью Гита и Дана осматривают шеренги, хорошо понимая, что шаг в сторону грозит пулей. Сотни раз они спрашивали: «Вы видели Силку? Видели Ивану?» Ответ всегда один и тот же. Женщины пытаются поддержать друг друга, взявшись за руки. Время от времени их останавливают и разрешают отдохнуть. Несмотря на холод, они садятся на снег: их едва держат ноги. Когда звучит приказ идти дальше, многие остаются на месте, не в силах сделать ни шагу — мертвые или умирающие.
День сменяется ночью, а они все идут. Их число убывает, отчего становится еще трудней скрыться от бдительного ока СС. Вот Дана падает на колени, не в силах идти дальше. Гита останавливается вместе с ней, и на какое-то время другие женщины загораживают их от СС. Дана все говорит Гите, чтобы та шла дальше, оставила ее. Гита протестует. Скорее она умрет здесь вместе с подругой, в поле где-то посередине Польши. Четыре молодые девушки предлагают помочь нести Дану. Дана и слышать об этом не хочет. Она говорит им взять Гиту и идти. К ним подходит эсэсовец, и девушки поднимают Гиту на ноги и волокут ее за собой. Гита оглядывается на офицера, остановившегося рядом с Даной, но он, не вынимая пистолета, идет дальше. Выстрела не слышно. Он явно считает, что та умерла. Девушки продолжают тащить Гиту. Когда она пытается освободиться и вернуться к Дане, они не отпускают ее.
Изможденные женщины бредут через тьму, почти не обращая внимания на звуки случайных выстрелов. Они уже не оборачиваются, чтобы посмотреть, кто упал.
На рассвете их останавливают в поле у железнодорожной колеи. Их ожидает локомотив и несколько вагонов для перевозки скота. Меня привезли сюда. Теперь куда-то увезут.
Она узнала, что четыре девушки, с которыми она теперь путешествует, полячки, а не еврейки. Польские девушки, оторванные от семей по неизвестным им причинам. Они родом из разных городов и до Биркенау не знали друг друга.