Татуировщик из Освенцима
Шрифт:
От автора
Я нахожусь в гостиной дома пожилого мужчины. Пока я знаю его не очень хорошо, но уже успела познакомиться с его собаками Тутси и Бам-Бамом. Одна размером с пони, другая меньше моей кошки. К счастью, я смогла расположить их к себе, и сейчас они спят.
На миг я отвожу взгляд. Мне надо кое-что сказать ему.
— Вы знаете, что я не еврейка?
Мы общаемся уже час. Старик, сидящий напротив меня в кресле, нетерпеливо, но вполне дружелюбно фыркает. Потом отводит взгляд, сгибает пальцы. Он сидит нога на ногу и свободной негромко выбивает ритм.
— Да, — повернувшись ко мне, с улыбкой говорит он. — Вот почему я выбрал вас.
Я немного успокаиваюсь. Может быть, я все-таки оказалась в нужном месте.
— Итак, — говорит он, словно собираясь пошутить, — расскажите, что вы знаете о евреях.
Я пытаюсь что-то вспомнить, но на ум приходит только семисвечник.
— У вас есть знакомые евреи?
Припоминаю одного.
— Я работаю с девушкой по имени Белла. Полагаю, она еврейка.
Ожидаю увидеть пренебрежение, но вместо этого вижу энтузиазм.
— Хорошо, — говорит он.
Я прошла еще один тест.
Далее следует первая инструкция.
— У вас не должно быть предубеждения к тому, что я вам расскажу. — Он умолкает, словно подыскивая слова. — Не хочу, чтобы к моей истории примешивался какой-то личный опыт.
Я смущенно ерзаю:
— Возможно, что-то такое есть.
Он наклоняется вперед и, потеряв равновесие, хватается за столик рукой. Покачнувшись, шаткий столик ударяется одной ножкой о пол. От громкого звука собаки в испуге просыпаются.
Я сглатываю:
— Девичья фамилия моей матери была Швартфегер. У нее в роду есть немцы.
Он успокаивается.
— Мы все родом откуда-то, — говорит он.
— Да, но я новозеландка. Семья моей матери живет в Новой Зеландии уже более сотни лет.
— Иммигранты.
— Да.
Он свободно откидывается назад.
— Насколько быстро вы можете записывать? — спрашивает он.
Я сбита с толку. О чем именно он спрашивает?
— Ну, это зависит от того, что я пишу.
— Мне надо, чтобы вы работали быстро. У меня мало времени.
Я в панике. Я намеренно не принесла с собой на первую встречу записывающую технику. Меня пригласили, чтобы услышать историю его жизни и обдумать, как записать ее. Пока я хочу просто слушать.
— Сколько времени в вашем распоряжении? — спрашиваю я.
— Совсем немного.
Я смущена.
— Вы куда-то уезжаете?
— Да, — отвечает он, и его взгляд вновь обращается к открытому окну. — Мне надо быть с Гитой.
Я не была знакома с Гитой. Именно ее смерть и желание Лале присоединиться к ней заставили его рассказать свою историю. Он хотел, чтобы эту историю записали и, по его словам, чтобы «этого никогда не случилось снова».
После той первой встречи я приходила к Лале два или три раза в неделю. На распутывание этой истории ушло три года. Мне пришлось завоевывать его доверие, и не сразу он смог приступить к глубокому самоанализу, которого требовали некоторые части его истории. Мы стали друзьями — нет, больше чем друзьями. Наши жизни переплетались, по мере того как он избавлялся от бремени чувства вины, угнетавшего его более пятидесяти лет, — страха, что их с Гитой могут посчитать
Он рассказывал свою историю по частям, иногда медленно, иногда стремительно и без четкой связи между многими-многими эпизодами. Но это не имело значения. Я, как завороженная, сидела с ним и его двумя собаками, слушая рассказ, который равнодушному уху мог показаться бессвязным бормотанием старика. Было ли дело в его восхитительном восточноевропейском акценте? Или в очаровании этого старого хитреца? Или в запутанной истории, в которой я начинала разбираться? Все это и даже больше.
Как рассказчику истории Лале, для меня стало важным определить, как воспоминания и история иногда вальсируют в ногу, а иногда стремятся разойтись, преподать не урок истории, которых много, а урок гуманности. Воспоминания Лале в целом были удивительно ясными и точными. Они согласовывались с результатами моих проверок по части людей, дат и мест. Помогло ли мне это? Общение с человеком, для которого столь ужасные факты были жизненной реальностью, делало их еще более страшными. Для этого красивого старика не существовало расхождения воспоминаний и истории — они вальсировали идеально в ногу.
«Татуировщик из Освенцима» — история двух обычных людей, живших в необычное время, лишенных не только свободы, но и человеческого достоинства, имен, идентичности. В ней изложено мнение Лале о том, что им нужно было делать, чтобы выжить. Лале прожил свою жизнь под девизом: «Если утром ты проснулся, значит это хороший день». В утро его похорон я проснулась с мыслью, что для меня это не хороший день, но для него хороший. Теперь он был с Гитой.
Дополнительная информация
Настоящее имя Лале — Людвиг Эйзенберг. Он родился 28 октября 1916 года в Кромпахи, Словакия. Его отправили в Освенцим 23 апреля 1942 года, присвоив ему номер 32407.
Гиту звали Гизела Фурманова (Фурман), она родилась 11 марта 1925 года во Вранов-над-Топлёу, Словакия. Ее отправили в Освенцим 13 апреля 1942 года, присвоив ей номер 34902. Когда ее в июле перевезли из Освенцима в Биркенау, Лале повторно выбил ей номер.
Родителей Лале, Йозефа и Серену Эйзенберг, отправили в Освенцим 26 марта 1942 года (пока Лале находился в Праге). Расследование показало, что их убили сразу по прибытии. Лале так и не узнал об этом. Это было установлено после его смерти.
Лале находился в штрафном изоляторе с 16 июня по 10 июля 1944 года, где его пытал Якуб. Из этого изолятора обычно никто не освобождался и не выходил живым.
Соседка Гиты, госпожа Гольдштейн, выжила и вернулась домой во Вранов-над-Топлёу.
Силка была осуждена как пособница нацистов и приговорена к пятнадцати годам каторжных работ в Сибири. Впоследствии она вернулась в Братиславу. Они с Гитой встретились лишь однажды, в середине семидесятых, когда Гита поехала навестить своих братьев.