Татуировщик из Освенцима

Моррис Хезер

— Хочешь, чтобы я татуировал людей?

— Кто-то должен этим заниматься.

— Боюсь, не смогу. Оставлять на теле шрамы, причинять кому-то боль… Знаешь, это трудно.

Пепан закатывает рукав, показывая собственный номер:

— Чертовски трудно. Если не возьмешься за эту работу, возьмется кто-нибудь менее добрый и станет причинять людям больше боли.

— Работать на капо — не то же самое, что колоть иглой сотни невинных людей.

Наступает долгая пауза. Лале вновь погружается в мрачное раздумье. Неужели у тех, кто принимает решения, есть жены,

дети, родители? Вряд ли.

— Можешь говорить себе что угодно, но ты все же кукла в руках нацистов. Работаешь со мной, или на капо, или строишь бараки — все равно делаешь их грязную работу.

— А ты умеешь расставлять все по местам.

— Ну так как?

— Тогда да. Если сможешь это устроить, я буду на тебя работать.

— Не на меня. Со мной. Но ты должен работать быстро и эффективно, не конфликтуя с эсэсовцами.

— Хорошо.

Пепан встает, собираясь уйти. Лале хватает его за рукав:

— Пепан, почему ты выбрал меня?

— Я видел, как голодающий парень рисковал жизнью, чтобы спасти тебя. Полагаю, ты стоишь того, чтобы быть спасенным. Зайду за тобой завтра утром. А пока отдохни.

* * *

В тот вечер, когда возвращаются его товарищи, Лале замечает, что Арона нет. Он спрашивает двоих, спавших на одной койке с Ароном, что с ним случилось и давно ли его нет.

— Около недели, — следует ответ.

У Лале внутри все холодеет.

— Капо не мог тебя найти. Арон мог бы сказать, что ты заболел, но побоялся, что тебя опять отправят на тележку с мертвецами, поэтому сказал, что ты уже умер.

— И капо обнаружил правду?

— Нет. — Измученный работой мужчина зевает. — Но капо так взбесился, что забрал Арона.

Лале пытается сдержать слезы.

Второй сосед по бараку перекатывается на локоть.

— Ты увлек его благородными идеями. Ему хотелось спасти хотя бы одного человека.

— Спасти одного — значит спасти мир, — завершает Лале фразу.

Заключенные на время умолкают. Лале смотрит в потолок, смахивая слезы. Арон не первый, кто погибает здесь, и не последний.

— Спасибо вам, — говорит он.

— Мы пытались продолжить начатое Ароном, старались спасти человека.

— Мы сменяли друг друга, — говорит паренек снизу, — тайком приносили воду и насильно кормили тебя своим хлебом.

Другой подхватывает историю. Он поднимается с нижней койки — изможденный, с мутными голубыми глазами и глухим голосом, но все же жаждущий рассказать свою часть истории.

— Мы меняли твою промокшую одежду. Брали другую у тех, кто умирал ночью.

Теперь Лале не в силах сдержать слезы, и они бегут по худым щекам.

— Не могу…

Он ничего не может поделать, но он исполнен благодарности. Он понимает, что за ним долг, который он не в силах отдать здесь и сейчас, а практически — никогда.

Он засыпает под задушевные еврейские песнопения людей, не утративших веру.

* * *

На следующее утро Лале стоит в очереди на завтрак, когда рядом появляется Пепан, молча берет его за руку и уводит в сторону главного лагеря. Там из машин выгружают человеческий груз. У Лале такое чувство, будто он смотрит сцену из классической трагедии. Некоторые актеры прежние,

но большинство новых, их роли еще не написаны, не обозначены. Его жизненный опыт не помогает ему в понимании происходящего. Он как будто вспоминает, что был здесь прежде. Не как наблюдатель, а как участник. Какова будет его роль теперь? Он закрывает глаза и, мысленно глядя на свою левую руку, воображает, что видит себя другого. На руке нет номера. Вновь открыв глаза, он смотрит на татуировку на своей реальной левой руке, потом переводит взгляд на происходящее перед ним.

Он видит сотни новых заключенных, собранных здесь. Мальчики, юноши, все с выражением ужаса на лицах. Цепляются друг за друга, обхватывают себя руками. Эсэсовцы с собаками ведут их, как агнцев на заклание. Они подчиняются. Выживут они или умрут, этот день будет решающим. Лале не идет больше за Пепаном, он останавливается как вкопанный. Пепан возвращается и подводит Лале к небольшим столам с инструментом для татуировки. Тех, кто прошел отбор, выстраивают в линию перед их столом. На этих людях поставят клеймо. Прочие вновь прибывшие — старые, немощные, без выявленных навыков — ходячие мертвецы.

Раздается выстрел. Люди вздрагивают. Кто-то падает. Лале смотрит в направлении выстрела, а Пепан отворачивает его голову в сторону.

К Пепану и Лале направляется группа эсэсовцев, в основном молодых, под командой старшего офицера. От сорока пяти до пятидесяти лет, с прямой спиной, в безупречной форме, фуражка ловко сидит на голове — настоящий манекен.

Эсэсовец останавливается перед ними. Пепан выходит вперед, склонив перед офицером голову, а Лале смотрит на них.

— Обершарфюрер Хустек, я привлек этого заключенного в помощники. — Пепан указывает на стоящего сзади Лале, и Хустек поворачивается к Лале. — Надеюсь, он быстро научится.

Хустек сверлит Лале стальными глазами, затем манит к себе пальцем. Лале подчиняется.

— На каких языках ты говоришь?

— Словацкий, немецкий, русский, французский, венгерский и немного польский, — отвечает Лале, глядя ему в глаза.

— Хм! — Хустек отходит.

— Немногословный тип, — наклонившись, шепчет Лале Пепану. — Как я понимаю, мне дали эту работу?

Пепан поворачивается к Лале, у него горят глаза.

— Не надо его недооценивать, — тихо, но взволнованно говорит он. — Оставь эту браваду — или потеряешь жизнь. В следующий раз, когда будешь с ним разговаривать, смотри на его сапоги.

— Прости, — говорит Лале. — Ладно.

Когда же он научится?

Глава 3

Июнь 1942 года

Лале медленно просыпается, не в силах отрешиться от сна, вызвавшего улыбку на его лице. Погоди, погоди, дай мне остаться здесь еще хоть на миг, пожалуйста…

Лале нравится общаться со всякими людьми, но особенно с женщинами. Он их всех считает красивыми, независимо от возраста, внешности и платья. Самый яркий момент его ежедневной рутины — это когда он проходит по отделу женской одежды, где служит. Вот тогда он флиртует с молодыми и не очень молодыми женщинами, работающими за прилавком.