Татуировщик из Освенцима
Шрифт:
— Хочешь, чтобы я татуировал людей?
— Кто-то должен этим заниматься.
— Боюсь, не смогу. Оставлять на теле шрамы, причинять кому-то боль… Знаешь, это трудно.
Пепан закатывает рукав, показывая собственный номер:
— Чертовски трудно. Если не возьмешься за эту работу, возьмется кто-нибудь менее добрый и станет причинять людям больше боли.
— Работать на капо — не то же самое, что колоть иглой сотни невинных людей.
Наступает долгая пауза. Лале вновь погружается в мрачное раздумье. Неужели у тех, кто принимает решения, есть жены,
— Можешь говорить себе что угодно, но ты все же кукла в руках нацистов. Работаешь со мной, или на капо, или строишь бараки — все равно делаешь их грязную работу.
— А ты умеешь расставлять все по местам.
— Ну так как?
— Тогда да. Если сможешь это устроить, я буду на тебя работать.
— Не на меня. Со мной. Но ты должен работать быстро и эффективно, не конфликтуя с эсэсовцами.
— Хорошо.
Пепан встает, собираясь уйти. Лале хватает его за рукав:
— Пепан, почему ты выбрал меня?
— Я видел, как голодающий парень рисковал жизнью, чтобы спасти тебя. Полагаю, ты стоишь того, чтобы быть спасенным. Зайду за тобой завтра утром. А пока отдохни.
В тот вечер, когда возвращаются его товарищи, Лале замечает, что Арона нет. Он спрашивает двоих, спавших на одной койке с Ароном, что с ним случилось и давно ли его нет.
— Около недели, — следует ответ.
У Лале внутри все холодеет.
— Капо не мог тебя найти. Арон мог бы сказать, что ты заболел, но побоялся, что тебя опять отправят на тележку с мертвецами, поэтому сказал, что ты уже умер.
— И капо обнаружил правду?
— Нет. — Измученный работой мужчина зевает. — Но капо так взбесился, что забрал Арона.
Лале пытается сдержать слезы.
Второй сосед по бараку перекатывается на локоть.
— Ты увлек его благородными идеями. Ему хотелось спасти хотя бы одного человека.
— Спасти одного — значит спасти мир, — завершает Лале фразу.
Заключенные на время умолкают. Лале смотрит в потолок, смахивая слезы. Арон не первый, кто погибает здесь, и не последний.
— Спасибо вам, — говорит он.
— Мы пытались продолжить начатое Ароном, старались спасти человека.
— Мы сменяли друг друга, — говорит паренек снизу, — тайком приносили воду и насильно кормили тебя своим хлебом.
Другой подхватывает историю. Он поднимается с нижней койки — изможденный, с мутными голубыми глазами и глухим голосом, но все же жаждущий рассказать свою часть истории.
— Мы меняли твою промокшую одежду. Брали другую у тех, кто умирал ночью.
Теперь Лале не в силах сдержать слезы, и они бегут по худым щекам.
— Не могу…
Он ничего не может поделать, но он исполнен благодарности. Он понимает, что за ним долг, который он не в силах отдать здесь и сейчас, а практически — никогда.
Он засыпает под задушевные еврейские песнопения людей, не утративших веру.
На следующее утро Лале стоит в очереди на завтрак, когда рядом появляется Пепан, молча берет его за руку и уводит в сторону главного лагеря. Там из машин выгружают человеческий груз. У Лале такое чувство, будто он смотрит сцену из классической трагедии. Некоторые актеры прежние,
Он видит сотни новых заключенных, собранных здесь. Мальчики, юноши, все с выражением ужаса на лицах. Цепляются друг за друга, обхватывают себя руками. Эсэсовцы с собаками ведут их, как агнцев на заклание. Они подчиняются. Выживут они или умрут, этот день будет решающим. Лале не идет больше за Пепаном, он останавливается как вкопанный. Пепан возвращается и подводит Лале к небольшим столам с инструментом для татуировки. Тех, кто прошел отбор, выстраивают в линию перед их столом. На этих людях поставят клеймо. Прочие вновь прибывшие — старые, немощные, без выявленных навыков — ходячие мертвецы.
Раздается выстрел. Люди вздрагивают. Кто-то падает. Лале смотрит в направлении выстрела, а Пепан отворачивает его голову в сторону.
К Пепану и Лале направляется группа эсэсовцев, в основном молодых, под командой старшего офицера. От сорока пяти до пятидесяти лет, с прямой спиной, в безупречной форме, фуражка ловко сидит на голове — настоящий манекен.
Эсэсовец останавливается перед ними. Пепан выходит вперед, склонив перед офицером голову, а Лале смотрит на них.
— Обершарфюрер Хустек, я привлек этого заключенного в помощники. — Пепан указывает на стоящего сзади Лале, и Хустек поворачивается к Лале. — Надеюсь, он быстро научится.
Хустек сверлит Лале стальными глазами, затем манит к себе пальцем. Лале подчиняется.
— На каких языках ты говоришь?
— Словацкий, немецкий, русский, французский, венгерский и немного польский, — отвечает Лале, глядя ему в глаза.
— Хм! — Хустек отходит.
— Немногословный тип, — наклонившись, шепчет Лале Пепану. — Как я понимаю, мне дали эту работу?
Пепан поворачивается к Лале, у него горят глаза.
— Не надо его недооценивать, — тихо, но взволнованно говорит он. — Оставь эту браваду — или потеряешь жизнь. В следующий раз, когда будешь с ним разговаривать, смотри на его сапоги.
— Прости, — говорит Лале. — Ладно.
Когда же он научится?
Глава 3
Лале медленно просыпается, не в силах отрешиться от сна, вызвавшего улыбку на его лице. Погоди, погоди, дай мне остаться здесь еще хоть на миг, пожалуйста…
Лале нравится общаться со всякими людьми, но особенно с женщинами. Он их всех считает красивыми, независимо от возраста, внешности и платья. Самый яркий момент его ежедневной рутины — это когда он проходит по отделу женской одежды, где служит. Вот тогда он флиртует с молодыми и не очень молодыми женщинами, работающими за прилавком.