Тайна
Шрифт:
Когда в ночной тишине увидела тёмный силуэт, слезающий с терраски, меня охватило вместе облегчение и разочарование. Я пошла к машине. Гутюша догнал меня, едва я успела сесть за руль.
— Скорей! — прохрипел он страшным голосом.
Я вздрогнула, и машина рванулась, как выброшенная катапультой. Ехала где придётся.
— Что ещё… — начала я на Пясечинской, уже недалеко от Идзиковского. Гутюше уже удалось закурить.
— Перо, — бормотал он глухо. — Вечное перо. Ручка. Нет, вроде неё. С чернилами. Карандашное.
Я тормознула — мелькнула паническая мысль, а не двинуть ли в «Скорую помощь», с Гутюшей
— Гони! — заорал он вдруг. — Гони, только бы подальше, на всю катушку гони!
Я сбросила скорость только на Бонифация.
— Гутюш, да что же такое!!!.. Он перевёл дыхание.
— Ладно, хватит. Больно уж много на одну телегу… Он там лежит, оторвался жбан от ручки, не забыть вовек, выигрыш лотерейный, плохо топят… Видать, натолкнулся на нечто невероятное и психанул. Я резко нажала на тормоз.
— Пломбир?!!!
Гутюша успел схватиться за распределительный щит и не удариться головой в ветровое стекло.
— Пломбир, никакого Пломбира, сам лежит…
— Кто?!!!
— Да тот, как его, Нога, первый помощник, тот, что седого вылечил. Над рулеткой тёрся, этого пузана в «Марриотте»…
— Рука!
— Ну да, он. Труп, и не сразу, а в глазу торчит ручка, плох я совсем, мне бы рюмку водки…
Да и мне было не до смеха. Водки не было, а на заднем сиденье лежала сумка с банками пива. Я остановилась, Гутюша достал себе одну.
— Литературной смертью помер, мне кажется, — проворчал он и открыл банку, расплёскивая пену.
— Гутюша, расскажи ещё раз и, ради Бога, по порядку, — умоляла я, превозмогая дурноту. — Я, знаешь, не в силах задавать наводящие вопросы.
— Ну, влез на балкон. — Гутюша глубоко дышал, глотал пиво и помаленьку приходил в себя. — Темнота, полумрак, лампочка где-то в углу, для надлежащего уюта, но я сразу увидел его. На полу лежит. Духами там не благоухало, правда, на вкус и цвет… Так я сразу и понял, что это не хризантемы, сперва осмотрелся повсюду — две комнаты с кухней, в ванной тоже народу нет. Лежит, клянусь, я трезвый как стёклышко, да и теперь тоже, а в глазу торчит это, вечное перо, значит. Жёлтое с чёрным.
Перед внутренним моим взором прошла описанная Гутюшей картина. Говорить ещё не могла. Гутюша полез в карман.
— Это вот на столе лежало. Я прихватил на всякий случай, то ли он роман начал и по нервности себе в глаз всадил, потому как его застопорило, или ещё что, только обстановка кошмарная. С меня довольно таких пейзажей. Может, я и не эстетический Пифагор, то есть нет, другой, который, наоборот, обожал роскошь…
— Эпикур, — вырвалось у меня.
— Он самый. Понимаешь, ещё и не первой свежести… И в жизни-то красавцем был умеренным, а помер, и того хуже. А эта ручка в глазу, Господи, зачем?!..
На такой вопрос при всем желании нельзя было ответить. Я взяла бумажку, которую он мусолил, и включила лампочку. На бумажке написано: «Я, Катажина Вежховская…» И больше ничего.
— Какая такая Катажина, на кой дьявол бабу приплёл, вот я и прихватил с собой. Больше ничего не трогал, живу в тумане, в ослеплении. И не ведаю больше, что делать.
Я тоже ничего не понимала, сидела потерянная, оглушённая. Искали Пломбира, ещё, возможно, живую, а нашли её опекуна, по словам Гутюши, бесповоротно мёртвого, да к тому же с вечным пером в глазу. Тут и носорог занервничал бы. Кто
О Пломбире мы так ничего и не узнали. Я предложила ещё раз съездить на Жолибож, но Гутюша упёрся всеми копытами.
— Дудки. Третий труп, это уже перебор, черепушка лопнет. Надо сперва обмозговать или что ещё, в общем, я поговорю с этими моими знакомцами. С утра завтра. И тебе передышка в самый раз.
Я вяло согласилась — последнее происшествие меня доконало. Отвезла Гутюшу и вернулась домой.
На почтовый ящик взглянула машинально — там лежало письмо. На конверте с фривольным цветочком стояло незнакомое имя — Лилиана Птась из Ожарова. Не знаю я никакой Лилианы Птась, никогда о ней не слышала, после сегодняшних переживаний Лилиана Птась ни в коей мере не интересовала меня. Вскрыла конверт, чтобы заняться чем-нибудь, ибо галоп вверх по лестнице никогда не был моим любимым развлечением, а чтение позволяло снизить темп. На третьем этаже темп упал до нуля. Я остановилась, пытаясь уразуметь следующее:
«Меня уже нет. Прошу Вас, пожалуйста, сходите в четверг к особе, которая была сопровождающим и бросила курить. Я об этом узнала случайно. Позвоню туда в шесть вечера и все объясню, позвоню по автомату. Простите, но я боюсь. П.»
Я поднялась ещё на один этаж, открыла дверь, вошла в квартиру, поставила чайник на газ, вымыла руки, надела халат и все это время гадала, кто, черт побери, был сопровождающим. Когда-то знавала двоих, но они вроде бы не бросали курить. Почему Пломбир, а это, конечно же, она под именем Лилианы Птась собиралась звонить в случайное место, вполне понятно — мой телефон прослушивается, Гутюшин, очевидно, тоже. Способ контакта она придумала неплохой, только вот куда. Боже праведный, мне идти?!
Утешительно одно; раз уж я этого не знаю, никто другой тоже не додумается. Кроме того, если не разыщу некурящего сопровождающего до четверга, он сам сообщит мне, что звонила таинственная особа по имени Пломбир. И сообщит, конечно, по моему телефону… А вот этого уж ни в коем случае нельзя допустить. Надо собрать все силы, сосредоточиться…
Весточка от Пломбира меня явно подбодрила.
В половине второго ночи я уселась в кухне с чаем и начала думать. Кратенько припомнив всех сопровождающих, оставила их в покое и занялась бывшими курильщиками. Курить бросил мой собственный сын, но никогда не был сопровождающим спортсмена. Две мои приятельницы бросили — одна доктор медицинских наук, вторая растолстела на двадцать кило. Мой первый муж уже умер, отпадает. Зося вовсе не растолстела, хоть и бросила курить…
— Иисус-Мария, Зося!!!..
Зося была рейдовым сопровождающим очень недолго. Ездила с известным спортсменом, в глаза не бросалась, и очень немногие об этом помнили, оставила работу лет пятнадцать назад, заявив, что нервы не выдерживают. Но ведь была, а Пломбир узнала случайно, конечно же, это Зося!
В четверг. А завтра ещё среда. Только бы пережить эту среду и не свихнуться…
— Умоляю, скажи только об одном, — терзала меня Зося, когда мы ждали шести часов, чтобы проверить мои домыслы. — Павел замешан?