Тебя одну
Шрифт:
Я была уверена, что это будет именно так. Была готова к тому, что Фильфиневич танцует, как профи, и все же этот контакт делает то, что не удалось сделать вентилятору — сметает меня.
Захлебнувшись эмоциями, я, как обычно, пытаюсь атаковать его. Поднимаю руку, чтобы ударить, но он грубо перехватывает мое запястье и безжалостно его стискивает. С невольным вскриком выгибаюсь, однако сбежать не удается. Напротив, Фильфиневич подтягивает еще ближе, пока в этом противостоянии не сталкиваются наши лица.
Его глаза — ад. Мои, подозреваю, тоже.
С размаху толкаю его в грудь. Он, резко
Глаза в глаза. Подавляющая сила.
Рр-р-р… К черту!
Я не из тех, кто будет валяться в ногах. Поднимаясь, намереваюсь уйти.
Шаг, второй… Дима ловит за руку и дергает обратно на себя.
В этот раз зрительный контакт мимолетен, но и мгновения достаточно, чтобы внутри меня все перевернулось, рухнуло вниз и рвануло обратно вверх, забив самые чувствительные зоны гремящим трепетом.
Взгляды, прикосновения, вибрации тел — все это невозможно игнорировать.
Когда я снова отворачиваюсь, Фильфиневич просто обнимает сзади. Падаю, с пронизывающей душу бережностью подхватывает, заставляя меня скользить ногами по паркету. Я словно тону, но не спешу. А он не торопит. Все так же поддерживая сзади, дает мне возможность прожить эти эмоции. Ключицы, грудь, живот — все его. Все им помечено. Но мне нравятся эти отпечатки. Я без них не могу.
Наш танец не совсем про эстетику. Он о разрушении. О страданиях. О злости. И о доверии, которое мы веками без взаимности друг от друга требуем.
Собираясь с силами, я поднимаюсь. Оборачиваюсь, чтобы столкнуться лицами. Шаг назад — каждый в свою сторону. И тут же по два вперед, навстречу. Фильфиневич выставляет руку в характерном танцевальном жесте, ладонью вверх, и я без промедления вкладываю в нее свою кисть. Другую изящно опускаю ему на плечо. Вторая пятерня Димы ложится мне на спину — уверенно и покровительственно, словно связь уже скреплена.
И вновь мы сливаемся в безумном вихре.
Дима ведет. Его движения четкие и твердые, но в них чувствуется вызов. И я, конечно же, охотно на него отзываюсь — виляя бедрами, подчеркиваю каждый удар музыки. Он ускоряется — я в такт с кошачьей грацией ритмично следую за ним. Подхватывает — я взмахами ног, словно ножницами, разрезаю пространство вокруг.
Сражаемся и сражаемся, проживая вечный конфликт, пока крик вокалистки не обрывается. Когда она, как мы знаем из известного всем ролика, падает, Фильфиневич обхватывает меня руками, прижимая с такой силой, словно способен удержать целый мир.
Мой лоб касается его лба. Я смотрю ему в глаза. Он — мне. И в этот миг между нами нет ничего, кроме оголенной правды.
Жизнь или смерть — все равно. Ни один из нас больше не намерен сдаваться.
— Вызови меня. Нам нужно поговорить, — шепчу я на последних аккордах трека.
Загоревшийся в зале свет не позволяет мне задержаться, чтобы услышать какой-то ответ. Даже в глаза Диме больше смотреть не смею, а потому не могу знать, как он воспринял эту просьбу. Подхватываясь, взбегаю на сцену и под аплодисменты, коих сегодня катастрофически мало, скрываюсь за кулисами.
То ли дело в опьянивших меня ощущениях, то ли проблема еще
Господи…
Я переполнена бурлящей энергией. Сердце стучит попросту бешено. Пошатываясь, я бегу в гримерку, опасаясь хоть на миг остановиться. Пугает ощущение, что одно крошечное промедление уничтожит.
Прижимая ладони к груди, стараюсь хоть немного успокоиться. Но проблема в том, что меня колотит. Я хочу смеяться и плакать — одновременно. А может, даже закричать, чтобы как-то вызволить этот ураган.
— Амелия, — схватив меня за руку, Роза Львовна жестко тормозит мое стремительное продвижение. — К Петру Алексеевичу. Живо.
Я громко сглатываю и, с трудом переведя дыхание, предпринимаю осторожную попытку освободиться. Однако хватка у змеюки оказывается покруче тисков.
— Кажется, у меня приват, — выдаю задушенно, все еще надеясь увильнуть.
Но Мадам и слушать не желает.
— К Петру Алексеевичу. Живо, — повторяет с уже нескрываемой злостью.
Мне больше нечего возразить.
Да и Роза Львовна буквально тащит меня к начальнику. Затолкав в кабинет, грубо швыряет в то самое кресло, сидя в котором в прошлый раз я уже хлебнула и унижения, и страха. Сама мегера с видом рептилии, готовой душить свою добычу, посмей та лишь шелохнуться, занимает соседнее.
— Амелия, — цедит Петр Алексеевич невнятно, проглатывая в гневе часть звуков. Сразу после этого стартует разбор полетов: — Что это за номер?! Ты забыла, где находишься? Что за дичь ты устроила вместо того, чтобы делать свою работу?! Какого черта это было?! — поднимаясь, нависает надо мной горой. — Ты вообще понимаешь, что каждая минута в этом клубе стоит денег? Огромных денег! — тон переходит на крик. — Клиенты к нам приходят за сексом, а не за театральными постановками! Ты решила, раз мы дали тебе волю, то ты в принципе все, что вздумается, можешь делать?! Так я тебе так скажу: ни хрена подобного! — зло обрушивает ладонь на стол, заставляя меня вздрогнуть. — Есть какие-то рамки, понятия… Регламент, в конце концов! Еще раз такое повторится — будешь танцевать в переходе, а не на сцене. Это ясно?
Мое лицо в десятый раз за эту тираду опаляет жаром. Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать его к дьяволу.
— Да, Петр Алексеевич, — хриплю едва слышно.
Он тяжело откидывается на спинку кресла и, не спуская с меня свирепого взгляда, резко ослабляет узел галстука.
— А теперь раздевайся.
— Что? — выпаливаю я в потрясении.
Ошеломленно смотрю на него, на Розу Львовну… И снова по кругу, будто пытаясь найти хоть каплю человечности в их лицах.
— Снимай чертовы шмотки! — орет босс так, что содрогаются даже стены.
Куда уж мне.
Лицо Петра Алексеевича наливается красками — ярость буквально захлестывает его. Кажется, что он вот-вот разлетится на ошметки. Долгое мгновение я даже мечтаю об этом. Но, увы, мои мольбы до сих пор под санкциями. Не доходят до неба.
А вот подсознательное… Оно, как ни странно, исполняется. И с лихвой.
Дверь кабинета вдруг с грохотом распахивается, и в комнату вваливаются Фильфиневич, Шатохин и Георгиев.
— Ты что, гнида, себе возомнил?! — угрожающе чеканит Дима.