Тебя одну
Шрифт:
Задыхаюсь, но я пытаюсь скрыть это, невзирая на то, что грудь ходит ходуном. Лишь ширящаяся боль за ребрами кое-как стопорит эти жалкие рывки.
Проигрыш песни начинается с завывающего ветра. Я та, кто не только слышит его, но и чувствует. Сценический вентилятор надрывается так, словно его настроили на режим бури — волосы хаотично разлетаются, хрусталики наряда перекликаются друг с другом звоном, кожу обезображивает крупная дрожь. Хочется обхватить себя руками, сжаться в комок и рухнуть на пол, как увядший цветок. Но
«Включайся!» — кричу на себя мысленно.
Но ресурса не хватает. Его будто выкачали. Остаюсь неподвижной.
Просчиталась. По всем пунктам просчиталась.
И что теперь делать? Что я могу показать публике, которая ждет дешевой обнаженки?
На мне платье, предназначенное для латиноамериканских танцев и, что естественно, не имеющее никакого отношения к стриптизу — коротенькое, черное, инкрустированное сверкающими камнями и отделанное открывающей впечатляющий вид на одно бедро ассиметричной бахромой… А еще — печать горького разочарования и дрожащая тяжесть отчаяния.
С тоской пролетают первые три строчки трека. Следующие, несмотря на неторопливое исполнение, довольно быстро их догоняют:
Without a soul my spirit sleeping somewhere cold,
Until you find it there and lead it back home[1].
А я все стою, не в силах пошевелиться. Тело отказывается повиноваться. И даже насыщенная энергией песня не способна его разбудить.
Как вдруг… К сцене приближается мужчина.
Зависшая перед взрывным припевом композиция позволяет услышать неспешные, но гулкие шаги. Точащий, словно червь, вены пульс вмиг с ними синхронизируется.
Распахнутый ворот рубашки, строгая пряжка ремня, острые стрелы брюк… Не дав глазам вглядеться точнее, я доверяю сердцу — шагаю к краю сцены и, расставив руки, на припеве срываюсь вниз.
И он ловит. Дима ловит меня.
Подперев ладонями талию, какое-то время удерживает на вытянутых руках. Мне хватает опоры — выгнувшись грациозной дугой, застываю в статическом напряжении.
Бах-бах-бах…
Сердце снова бьется, с силой распирая грудь.
Электрический импульс — от Фильфиневича ко мне. Разряд, и я, содрогнувшись, падаю. А по факту — сломавшись, стекаю по его твердому телу, словно растопленный воск.
Охрана не двигается. Я предупредила, что сегодня исполню особый номер, в котором задействую «случайного» посетителя. Это последнее, что я отмечаю, ведь дальше все исчезает. Люди, связанные с ними ощущения, сам зал, разговоры, выкрики и даже раздражающие запахи — все остается за пределами нашей реальности.
Пальцы Димы, врезаясь в ткань платья, крепко фиксируют мою талию, и мне, после короткой пробежки в зоне того
Сталкиваемся взглядами.
В его глазах — идентичный с моим шквал из огненной ярости, лютой ненависти и выжигающего душу влечения.
Люцифер и Фиалка.
Это не просто образы. Это и есть вечность.
Было так. Есть. И будет до самого конца мира.
На осознании этой силы в голове что-то сдвигается. А на принятии — лихорадит каждую клетку тела.
Дыхание сбивается, слету выходя на высший уровень.
Исполнители «Bring Me to Life» взывают друг к другу, требуя разбудить, оживить, вывести из темноты, а кажется, словно эти крики наши — мои и его, разрывающиеся между жаждой воссоединиться и желанием разнести эту связь.
Дима стискивает мою талию, наступает. Я сдаю позиции, отступаю, но при этом, скользнув ладонью ему на затылок, прижимаюсь, пока не сцепляемся по всем точкам.
С нарастающим ритмом музыки начинаем двигаться. Сходу агрессивно, исступленно, надрывно. На пределе эмоций. На изломе чувств. Не танцуя, а как будто сражаясь.
Руки Фильфиневича мощные и неумолимые, как сама судьба. Обхватывают. Сковывают. Обездвиживают. Удерживают. Я с трудом выскальзываю, но он сразу же волочит назад.
В борьбе с надвигающейся стихией раз за разом сталкиваемся. С болью расходимся. И вновь сливаемся в единое целое.
Кто плюс? Кто минус? Уже не понять. Итог один — притягиваемся.
Соединяясь, начинаем с безумной скоростью кружиться. Точнее, это он… Дима, сжимая одни лишь запястья, вертит мной так, словно собирается выбросить из этого гребаного замкнутого круга. Я летаю, пока сердце не дает команду бороться. Совершив усилие, возвращаюсь к нему — оплетаю ногами бедра, обвиваю руками шею.
Замедляемся точно в нужный момент — когда временно спадает накал композиции. Вращаемся, будто все уже достигнуто. Словно прощение получено.
Мы так близко, что я чувствую, как колотится Димино сердце. Как бугрятся от напряжения его мускулы. Как его дыхание обрывается на моих губах.
Из глубин моего нутра словно скважина проклевывается. Волна за волной, она долбит вверх, пока фонтан раскаленной нефти не пробивается наружу, вызывая возгорание, которое мгновенно охватывает всю меня.
Руки Фильфиневича — единственное, что удерживает меня в этой реальности. Но я знаю, что он тоже на грани. Это видно в его глазах — голодных и необузданных, полных звериной тоски, которая точно так же готова взорваться.
Только поэтому на новом музыкальном подъеме он отталкивает меня, вынуждая все же выйти за пределы круга. Связь почти разорвана — держусь на самых кончиках пальцев. Задыхаясь от паники, пробегаюсь по темноте, словно по раскаленным углям. Доли секунды, и Дима дергает обратно, буквально требуя моего возвращения.