Тебя одну
Шрифт:
Я же на своем сумасшедшем внутреннем допинге не в силах даже присесть. Пусть Бог милует, в дороге едва выдержала — чуть из тела не выскочила.
Фильфиневич, впрочем, тоже не садится. Пропустив меня в гостиную, занимает твердую, почти угрожающую и, несомненно, давящую позицию у двери.
Взгляд тяжелеет планомерно, словно так было задумано. Скользнув по мне сверху вниз и обратно, наполняет в первую очередь презрением, а затем — жестокой, не поддающейся оспариванию решимостью. Последняя буквально вбивает меня в пол.
Вот
— Говори тогда, — распоряжается в своей фирменной надменной манере, от которой меня тут же начинает колотить.
Скрещиваю на груди руки, чтобы хоть как-то сдержать эту дрожь.
И с нарастающим жаром подхватываю:
— О чем? О том, какой ты идиот? Пять миллионов ни за что вывалил!
Дима, естественно, позиции не сдает.
— О том, какая ты продажная дрянь, — идет в атаку с таким напором, что мне мигом дурно становится. — Что с тобой было за эти месяцы? Скольких ты через себя прогнала? Всех ли за кэш? Или был движ по желанию?
— У тебя окислился мозг, сатана? — выдыхаю я отрывисто.
Но Люцифер будто не слышит.
— Как умудрилась влезть в долги? На что сливала бабки? За валюту круче вставляет? — продолжает, не снижая оборотов. Как молот, методично и точно бьет в одну точку. — Эксклюзив выдавала? В тройнике работала? На камеры палево было? Или все тихо, по норам? Хоть кого-то послала? Или похрен, кто, когда, где?
— Замолчи! — кричу, так яростно сжимая кулаки, что хрустят косточки.
Но и это на Фильфиневича не действует.
— Анал был? В рот всем давала? — прессует без сбоев, заставляя меня рычать. — Выкладывай, Амелия. Все. Четко. Без фильтров.
Четко, блядь.
Настроил себя. Ори, не ори — как об стену.
А внутри меня пожар. Нереально сейчас погасить. И терпеть уже сил нет.
Развернувшись, резко чеканю шаг к выходу на террасу. Рывком давлю на ручку двери, дергаю ее в сторону и вываливаюсь на мороз.
Первый вдох на контрасте, словно глоток арктического холода. Обжигает горло, кристаллизует скопившуюся в верхних дыхательных путях влагу, сбивает разгулявшееся за грудиной пламя. Но в районе солнечного сплетения он бушует по-прежнему.
Дима выходит следом. Наивно было надеяться на обратное.
Свет на террасе включается автоматически, а потому отыскать меня взглядом нетрудно. Приковав к месту зрительно, с той же неумолимой решимостью Фильфиневич атакует физически. Загоняет в угол и преграждает руками все пути отступления.
Все, что могу — упереться ладонями в крепкую грудь, не позволив придвинуться слишком близко. Хватит того, что его запах раздражает слизистые и кружит дурную голову.
— Ты же не думаешь, что сможешь сбежать? — в голосе предупреждение, сарказм и амбиции. Все вместе по тону еще ниже, чем в доме. Глухой, шпарящий эффект. Чем-то напоминает шипение расплавленного металла, заливаемого в ледяную форму. — Теперь не сбежишь. Не посмеешь.
Плюнуть
— Ты сам ходил в эту «вшивую проституточную», — припоминаю-таки, когда взбухшая внутри обида обволакивает и парализует сердце. — Так ходил, что обрюхатил одну из стриптизерш! А теперь мне какие-то предъявы кидаешь?!
Лицо Димы остается каменным. Лишь глаза сверкают гневом.
— Какие предъявы? Тупо стремлюсь понять, во что вляпался на этот раз. Без иллюзий.
И внутри меня случается тот самый взрыв.
Феерический. Ослепляющий. Болезненный.
Но я вида не подаю. Наоборот, в какую-то холодную решимость прихожу.
— Все, что тебя интересует — было, — чеканю в ответ, намеренно копируя его тон. — Теперь отойдешь от меня?
Господи…
Делаю, потом думаю — совсем, как раньше.
Зачем лгу? Разве это залечит мои раны?
Но вот… Я хотя бы получаю доступ к эмоциям Фильфиневича. Они проносятся по его лицу, словно шторм — мышцы ломает, спазмирует, трясет. В глазах рождается что-то страшное — дичайшая смесь ярости, омерзения и боли.
Кажется… Вот-вот ударит.
Боже…
Но вместо этого Дима вдруг реально отступает. А потом и вовсе отворачивается.
Прерывистый вдох. Натужный выдох.
Еще один шаг. Вытягивает себя из этой ситуации так же осторожно, как когда-то разминировывал бомбу.
Боком ко мне останавливается.
Достает из кармана пальто пачку Sobranie Black. Пальцы заметно дрожат, и сигарета вываливается, прежде чем он доносит ее до рта. Выругавшись, раздраженно выбивает вторую. Через мгновение вспыхивает огонек зажигалки, а сразу за этим раздается характерное потрескивание — Фильфиневич затягивается.
Тишина доводит меня до нового приступа паники.
— Деньги тратила на бабушку. В конце февраля у нее случился инсульт. До сих пор в коме. Требуются дорогостоящая операция и длительное лечение, — говорю, чтобы как-то заполнить разрастающуюся между нами пропасть. Просто не хочу в нее упасть. — Мне нужны деньги, Дима. Помимо того, что ты отдал Петру Алексеевичу. Много. Но это не единственный пункт договора, который я хочу с тобой заключить. И даже не главный. Есть еще условия… — заканчиваю отрывисто, потому как из легких выходит весь воздух.
Удивительно, что его в принципе так надолго хватило. Прокручивая ментальную аудиозапись своих слов, понимаю, что тараторила, как на экзамене.
И вроде все правильно… А сил на продолжение нет.
— Короче, с разборками в клубе я погорячился, — заключает Фильфиневич с хриплым смешком. Но в голосе нет веселья. Только тлеющая злость. — Ты бы с удовольствием ему дала, верно? Поэтому идиотом меня назвала? — и снова смеется. Коротко и сердито, словно бы выталкивая из нутра сжатый в гелеобразные комки неусвоенный кислород. — Су-у-ка, я хуею…