Тебя одну
Шрифт:
— На сто процентов, — обрубаю, натягивая голос до вершины цинизма. — Если не согласна, можешь, блядь, собирать вещи.
С-с-сука… Нахрена это вбросил?!
Разрываясь между порывами сорваться на нее и порывами сорваться с нее, понимаю ведь, что скорее сторчусь, чем гордо уйду в закат.
Пробовал. Провалился.
— А дальше что? — прикидывает ведьма вслух. — Дети, Белла, Ясмин, Елизар… С ними что?
Блядь… Последнее, о чем хочу думать я.
— Тебе решать, — бросаю резко, подчеркивая, что в данный момент все зависит исключительно от ее поведения.
Тогда
— Где твои принципы?
— Там же, где твои обещания. Разлетелись к хуям.
— Совести тоже нет?
Толкаю в пространство хриплый смешок, мол: «Остались сомнения?». Всегда ведь крыла, как последнюю сволочь.
— Когда корабль тонет, Шмидт, совесть, как крыса, первой дает по тапкам, — объясняю почти на пальцах.
Ведьма урок не усваивает.
— Как же я тебя ненавижу! — снова уходит в эмоции. — Ты мне жизнь сломал! Семь раз! Из-за твоих амбиций я хрипела на плахе! Я горела заживо! Я захлебывалась ледяной водой!
Я, я, я… Как заебал этот гимн эгоизма.
Уродов цирк. И, как обычно, урод в нем только я.
Черт знает, за каким хером все это терплю.
— Как обо мне — так священные ужасы ором, а как о себе — молчание ягнят, — прогибаю натужно, но на сарказме. — Скромняга. Прям пример для подражания.
Мощно укомплектованная и до отказа заряженная Шмидт спуску не дает.
— Если ты про НКВД, знай — мне стыдиться нечего! Я ни о чем не жалею! Вернулась бы назад — поступила бы так же!
Каждое слово — тот же выстрел. Из гаубицы.
Грохочет громко. Летит со свистом. Бьет наповал.
Но я, мать вашу, стою ровно.
И не потому что герой. Просто привык к боли.
Мог бы напомнить, что без этого долбаного доноса наша дочь, возможно, была бы жива. Но я же не совсем тварь. Да и в принципе не в том настроении, чтобы снова лупиться лбом в железобетон.
— Да, я понял, ты, блядь, себе не изменяешь. Упертая, как баран на мосту, — толкаю с тем же скучающим равнодушием, будто и слушать ее влом. В следующий момент резко понижаю голос до рыка: — А теперь закрой рот и иди сюда, — выданные вибрации отбиваются не только от стен, но и от ее обнаженного тела. С дрожью. — Я рассчитываю на покорность. Иначе, клянусь, вышвырну тебя к ебаной матери вместе с твоими воспоминаниями, — глухо предупреждаю, глядя на то, как Фиалка с тем же вызовом, но подступает ближе. — Давай, Богиня, down.
Что дальше? Предугадать невозможно.
Секунда, две, три, четыре, пять, шесть… И Шмидт медленно оседает вниз.
И да простят меня все боги мира, но я ликую при виде ее коленопреклоненной. Эта сцена стоит всех, мать вашу, скитаний по гребаной вечности. За нее я самолично голову положу.
— Ха-хр-р-р… — не отдавая отчета своим действиям, хрипло прочищаю глотку.
Еще мгновение назад думал, что нагота ведьмы приелась, но стоит акцентам сместиться, и я снова хапаю ахуй.
Глаза — зовущие, губы — манящие, линия плеч — чувственная, ключицы — изящные, кожа — нежная, торчащие вишни сосков — дрожащие.
Она не красива. Она катастрофична.
Как чертов метеорит,
А у меня ни брони, ни отступных. Только я, она и ебаное ощущение, что за это действо кто-то очень тупой отдаст душу.
Все планеты в сходку идут. Конец Вселенной дышит в спину.
Свисающий, как утяжеленный боевой молот, полуэрогированный член уверенно набирает вес и выстраивает курс на подъем. Мощь такая, что кажется, выбьет, на хрен, из бытия. Тянет люто. Душу стон, как сраный баг — до треска в челюсти.
Уф, че за номер? Картина маслом, бля.
Ошарашенная зрелищем ведьма непривычно мила в своей растерянности.
Жгучая, как удар стальной бритвы, резь по горлу. И по венам уже хлещет яд зашкварной ревности.
— Хватит колотить схемы, Шмидт. Цирк закрылся, — давлю, зло перетирая зубами. Приземлившаяся на ее голову пятерня без церемоний толкает к паху. — Показывай, как тебя, блядь, выдрессировали. Пора отрабатывать.
Хуй знает, на самом деле, на что я рассчитываю... Транзитом тело Фиалки проехать? В нашей жизни, конечно, немало паранормальной дичи, но без физического контакта кого бы то ни было выебать — из разряда фантастики, с которой не справится даже Марвел. А как этот физический выдержать, если у меня только от соприкосновения члена с лицом ведьмы падают шторы? А уж когда она ловит дубину рукой… Едва не откусив себе язык, будто поймав отдачу, отстреливаю тазом назад. Полностью отстраниться возможности нет — Шмидт с коварной улыбочкой удерживает важнейшую часть моего тела.
Снизу вверх смотрит, а накрывает демоница взглядом, словно огненная волна поднялась из пекла. Окутывает, сковывает, замыкает в коконе жара.
— Цирк, может, и закрылся, а клоун в роли главного гондона остался, — решетит Фиалка с издевкой.
И тут же, глядя мне в лицо, запускает преступную дрочку. Выверенно, методично, с дьявольской сноровкой, будто намерена высечь из моей плоти искры.
Мозг заблокирован. Хребет обесточен.
Ноги подкашиваются. Сука, не рухнуть бы на ровном месте.
Все тело в состоянии лютого накала. Мышцы на грани разрыва. Перед чертовым взором мерцают слепящие, как блики от сварки, вспышки. Из сдавленной глотки толкается рваный хрип.
— Уже трясешься, Люцифер? — шепчет гадина, курнув запах моей крови.
Прожигая ситуацию, бешусь, потому как все это уже слабо походит на черный оброк.
Чистый рэкет.
Пальцы ведьмы выкручивают из моего члена арматурину. Двигаются с таким, блядь, остервенением, что меня кидает из края в край — тормознуть замес или, мать ее, разогнать до предела.
Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… Блядь. Это не хохма. Это наша галлюциногенная реальность.
Стиснув зубы, яростно сгребаю волосы Фиалки в кулак. Натягиваю так, что магнетические глаза мокнут. Но даже эта влага не гасит разряды внутреннего электричества, которое тотчас прошивает нас двоих.
— Просто забыл, какая ты притрушенная, — шиплю сквозь зубы.
— Значит, выдержишь? — усмехнувшись, дразняще скользит по убийственно-соблазнительным губам языком.
Ответа нет. Мой мозг сгорает на хрен.