Тебя одну

Тодорова Елена

Стягиваю волосы Шмидт в хвост и тяну ее вниз, толкая эти чертовы губы к своим яйцам.

— Лижи, — командую коротко и жестко.

Фиалка — не цветок. Сейчас официально: она, блядь, хищник.

Улыбнувшись шире, подмигивает, стерва.

И…

Вытянув свой змеиный язычок, со вкусом выписывает на моей мошонке сатанинские узоры. В какой-то момент бьет… Явно с какой-то техникой, двигаясь, сука, как чертова кисточка. Потом снова скользит. Расчетливо пробирается к самому центру моей гребаной вселенной.

Страстная. Нежная.

Ядовитая. Охуенно опасная.

Ни на какой акт подчинения эта шизанутая сцена не тянет. Это, мать вашу, охота.

Сука, чем я думал? Фиалка всегда несла вечное проклятие.

Вот и сейчас, вопреки горящей между нами ненависти, работает на полную ставку. Не прекращает ведь дрочить базуку. Мои чертовы яйца поджимаются, пресс одуряюще сокращается, паховую зону простреливает током, из налитой пульсирующей кровью шляпы выступает предэякулят.

Мать вашу… Рельсы… Шпалы… Ш-шпалы…

Если не оставлю это, моя трещащая по швам реальность точно разлетится на части.

В животной вспышке усиливаю хватку на волосах ведьмы. Резко тяну назад, заставляя откинуть голову. Без каких-либо церемоний на полном выдохе загоняю дубину ей в рот.

Глубже, чем следовало бы, да.

На хрен баловство.

Это не просьба. Это уже позиция.

Когда головка ударяется в заднюю стенку горла, из глаз Шмидт выливается горячая влага.

Честно? Это не слезы. Это кислота, что разъедает мое желание быть сильным. Но я не имею права включать заднюю. Иначе Фиалка меня сожрет.

Поддав тазом назад, задаю бешеный ритм.

Вперед-назад. Вперед-назад. Вперед-назад.

Никакой, блядь, пощады.

Она давится, захлебывается, бьется в конвульсиях… Мощные вибрации проходят не только по внешней оболочке тела, но и внутри нее. Она рвется. Распадается.

Смотрю на распухшие и мокрые от слюны губы, едва не теряю остатки контроля.

— Прости, великая… — шепчу, разбудив самого опасного из своих демонов.

Того, который готов валятся у ее ног.

Сомкнув веки, свиваю ее волосы в тугой канат. Второй рукой сжимаю напряженную шею. Задевая пальцами челюсть, оттягиваю ее вниз. Действую так, словно она реально станок, нуждающийся в настройке на определенный процесс.

— Дыши. Носом, — рублю тяжело и отрывисто, почти не слыша собственного голоса за оглушительной бомбежкой в голове. — Не. Зажимай. Горло.

Она пытается. Пошла на контакт.

Слышу, как воздух с дребезжащим шумом входит и выходит из нее. Чувствую, как на ладонь, пах, член, яйца и верхнюю часть бедер летят вязкие жидкости. Из-под приоткрытых век вижу, как расширяется ее грудная клетка. Дрожь, конечно, никуда не уходит — выкручивает Фиалку по-прежнему сильно, вишнями сосков будто кто-то жонглировать пытается. Мокрые ресницы бешено трепещут. Воздух переполняют чавкающие, давящиеся, хриплые и хлипкие звуки.

Только когда пульс Лии, который я непрерывно контролирую, начинает грохотать так, будто сердце

вот-вот вырвется наружу, отпускаю ее голову, позволяя жадно втянуть воздух. Она практически падает, в последний момент упираясь руками в пол.

Дезориентированная. Трясущаяся. Уязвимая.

И я, блядь… Стою, сука, словно только что вернулся с поля боя. Со шпаги течет, и я уверен, что не все эти жидкости принадлежат ведьме.

Лучше бы Шмидт не смотреть на меня. Но она вскидывает голову и смотрит.

Ее взгляд — не обвинение. Сразу — смертельный приговор.

Без судьи. Без адвоката. Без права на апелляцию.

И я без колебаний подмахиваю, принимая свой крест — ухмыляюсь.

Фиалка подпрыгивает и набрасывается. В ярости лупит меня ладонями. Лупит с такой силой, что, кажется, тонкие руки снимет с петель. Если этого не случится, то трещины в костях еще более вероятны.

Я и без того, будто прогретым маслом, гневом пропитан. Бессильным гневом тяжелого осознания: что бы я ни делал, мне и так не стать для нее героем. Не завоевать даже уважения. Естественно, что это доводит до безумия. До белого шума в башке. До воя за грудиной. До, сука, яростной ломки в руках, которые хочется пустить в ход, положив на последствия.

Ржавеют и отлетают важнейшие детали внутренних механизмов.

И я ухожу все дальше от гарнизона лучших.

— Мясник! Дьявол! Зверь! Вурдалак!

Не дав ведьме раскатать весь словарик, а самое главное — навредить себе физически, стискиваю ладонью ее шею. Дергаю вверх, практически оторвав от пола, и рывком запечатываю кричащий рот.

Этот поцелуй — наша последняя молитва. Молитва без исповеди.

Влажная. Горькая. Хищная. Жадная. Пылкая. Раздирающая. Отчаянная.

От нее шатает. И не только меня. Лия тоже перебирает носочками — взад-вперед.

Чертов, чертов сплав…

Иудаизм? Христианство? Мусульманство? Где обещанное милосердие?!

Стрижет как бритва. Нервы в расход косяками.

Вжимаю Шмидт в себя с такой силой, будто пытаюсь раздавить весь гребаный хаос.

Ее рот, ее вкус, ее пламя, какая-никакая отзывчивость — все это так прет. Дико-дико, сжигая дотла.

Отпускаю, чтобы растянуть адов финал.

— Теперь тебе понятна твоя роль? — сиплю, не узнавая собственного голоса. Настолько скрежещущего и рваного, будто легкие мигрировали куда-то за спину. — Или повторить урок?

— Понятна, — выплевывает Шмидт с ненавистью, которая, будь я проклят, сейчас кажется фальшивой, как маска, которая не способна скрывать настоящие эмоции.

Что же это?

Блядь… Лучше мне не видеть. Не зацикливаться.

Потерявшись в убогих догадках, отворачиваюсь и волочу себя к сигаретам.

Харе уж жрать стекло. Харе.

Подкурив чертову дурь[1], валюсь в кресло. Откидываюсь, будто на троне. На самом же деле больше не доверяю своим ногам.

На второй затяжке лениво подзываю Фиалку.