Тебя одну

Тодорова Елена

Ясное дело, что подобный финт ведьме не нравится. Сначала орет так, что уши закладывает. А когда затыкаю ей рот, принимается кусаться.

— Да ты охренела, зверушка! — реву, будто она эту руку отгрызла.

Сгребаю смятую простыню и резко швыряю ей в лицо. Фиалка зло трепыхается под тканью, но я не даю ей шанса развернуться. Задаю новый темп, ввинчиваясь все глубже, будто пытаюсь пробить чертово дно.

Кто-то сверху со скепсисом напоминает, что оно давно пробито.

Да и похуй.

Планирую

трахать Фиалку до последнего вздоха, но предусмотрительно все же выстраиваю свои действия так, словно это обыкновенный заводской процесс.

— Дима… Дима… — с возмущениями выползает из-под завала.

Начинает подниматься… Но я же на шаг впереди. Технично меняю тактику. Оставив изголовье, со звучным шлепком бросаю ладони Лие на бедра. Сжимаю так, что пальцы чуть ли не входят в кожу. Вынуждаю ее оторвать задницу от матраса. Трахаю в воздухе, на весу. Таким образом прижатые к матрасу плечи ведьмы становятся ее единственной точкой опоры.

Спина Шмидт прогибается дугой. Что бы там напоказ ни транслировала, тело отвечает, как надо — с четким тремором и обильными осадками.

Блядь…

С каждой долбаной секундой я все глубже.

Движения — резкие, точные, без права на передышку. Словно ее кайф для меня — побочный эффект.

Спальню заполняет симфония влажных звуков — столкновения плоти, тяжесть сбитого дыхания. Стоны Фиалки — не просто музыка, это, блядь, целый концерт. Сначала тихо дают по ушам, но уже на втором сингле переходят в гортанные и протяжные ахи да охи, нах. Само исполнение — сука, чисто надрыв.

Я, мать вашу, не отвлекаюсь. Только крепче стискиваю бедра, задавая темп, будто бурильная установка на максималках.

И как же она, зараза, отвечает... Жар внутри разгорается такой, что самый крепкий сплав с глухим шипением и сраным бульканьем утопает в собственной лаве. Все механизмы наперекос хуярят.

И не вызовешь ведь наладчика.

Плотно же я влип… Сука, плотнее некуда.

Каждое движение разносит по венам тот самый атомный заряд. Охуенное тело Фиалки, моя сила, раскатистый ритм сердца — все сливается в один стремительный поток, который уже невозможно остановить. И я продолжаю намахивать, фактически выходя за пределы своих возможностей. Врубив все турбины, лечу по красной зоне.

И в чувствах по конспирации зачет — не вычислили бы даже экстрасенсы. Тупо блядиатор, мать вашу. Ничего подозрительного.

— Мне больно… — стонет вдруг, упираясь ладонями в переднюю часть моих бедер. — Больно, Дима!

Я почти уверен, что это пиздеж. Вижу ведь реакции ее тела. Болью там и не пахнет. И все же… Застываю как вкопанный. В ней.

Шмидт жестом призывает наклониться.

Я понятия не имею, что у нее на уме на этот раз, но, блядь, ведусь.

Сука, я всегда ведусь.

Тело лихорадочно дрожит от напряжения, когда, отпустив бедра ведьмы,

зависаю над ней.

Кровь гудит в ушах как сирена. Сердце как дурное колотится. Но я держусь. Контроль все еще мой. Уверен в этом до тех пор, пока ладони Шмидт не оказываются вновь на моих щеках. Сжимая мое лицо, заставляют установить зрительный контакт.

Этот контакт, мать вашу… Разряд молнии.

Зарвавшись в мое тело, она превращается в шаровую. Прокатывается по внутренностям, что-то уничтожая, что-то нашпиговывая непонятной химией — разбиваюсь в конвульсиях. Нижнюю часть особенно сильно разит. Кажется, теряю не только контроль, но и подвижность.

Сознание расползается рябью — сейсмическими накладками обрушиваются все моменты, когда я любил Фиалку. Каждый взгляд, каждое касание, каждое слово, каждая, мать вашу, близость, феерические вспышки чувств — все здесь, сейчас, во мне.

Это так мощно, что будь я кем-то другим, я бы, сука, зарыдал.

Но я — это я. Я не рыдаю. Я плавлюсь. Плавлюсь, как металл в горне.

Да, я зло. Но зло чувствительное.

— Дима…

О чем она просит, если со старта сказала, что плевать ей, в какой позе я ее отымею?

Бешусь.

Не хочу знать. Не хочу понимать.

Но, блядь, понимаю. И поддаюсь.

Наклоняясь ниже, припадаю к губам Фиалки.

Учитывая то, что мой член все это время горит у нее между ног, это полный, мать его, крах. Я снова в ней без остатка. Влетаю с первых секунд.

Надо бы отстраниться, поймать заземление, дать себе передышку… Обратного пути ведь не будет. Но я, мать вашу, плюю на последствия. Да и Шмидт… Сжимает ведь мое лицо с таким эмоциональным посылом, будто пытается удержать навсегда.

Я жадно ворую ее дыхание. Впиваясь каждой расстрелянной клеткой, каждым, сука, выдроченным нервом, каждой гребаной крупицей своего черного существа. Зубами в душу вгрызаюсь. И Шмидт… Она отдается, не просто поражая своей уступчивостью, а буквально взвинчивает на шухер.

Отмечаю все критические моменты, и че вы думаете: что-то предпринимаю?

Да ни хрена!

Находясь за тысячи километров над землей, решаю, что пора учиться правильно уходить в падение.

Мне же еще ловить и ловить эти палки, верно?

Вдох через нос, выдох через рот — мы обдуваем друг друга, пьяные от этого странного обмена. Наши языки встречаются, замирают, а потом сталкиваются снова, распаляя все внутри.

Пальцы Шмидт переходят на мои плечи. Ногти таки оставляют чертовы борозды.

Короткий стон сливается с моим хрипом — дьявольская ария.

Я целую смелее, требовательнее, крепче, откровеннее. Целую, признавая, что она, блядь, моя святыня. Смысл для целой вселенной, без которого я невозможен.

Этот поцелуй не просто сближает. Он убивает и заставляет перерождаться.