Тебя одну
Шрифт:
— Я видела все, что вы пережили, — шепчет Ясмин, слегка качая головой. Голос хриплый, пропитанный искренней усталостью. — Еще до вашей встречи видела. И боялась повторения. Понимая неизбежность, надеялась, что смогу предотвратить. Простите, — хрипит то, чего я совсем не ожидала. — Я не хотела, чтобы ты снова все это проходила, — обращается ко мне, и в глазах столько боли, что мне становится трудно дышать. — Чтобы снова из-за него умирала… Ментально и физически. Поэтому я стала препятствием. Не в первый раз.
Мою грудь с такой силой сдавливает, что кажется,
— Не в первый? — бормочу, совершенно не понимая, о чем говорит бабушка.
Она смотрит на меня с пугающим раскаянием.
— Ты не простишь мне… И правильно.
— О чем ты, Ясмин? — голос буквально крошится от сиплой слабости.
— В коме я увидела страшное… Я была твоей свекровью в вашей прошлой жизни, — оглушает признанием меня. А затем, для полной ясности, и Диму: — И твоей матерью.
Впрочем, он как раз потрясенным не выглядит.
А может, как обычно, хорошо скрывает свои эмоции.
Смотрю на Ясмин, чтобы столкнуться с вытекающими из первого заявления подробностями.
— Я опаивала тебя, — разбивая мне сердце, бабушка говорит именно то, чего я сильнее всего боялась. — Писала письма от вымышленной беременной женщины. Платила служанке, чтобы она мелькала с животом, когда ты в бреду…
По моим венам разливается ледяная вода. Настолько ледяная, что в какой-то миг возникает ощущение, будто она кристаллизируется, разрывая меня осколками.
— Я хотела спасти тебя! — доказывает Ясмин. — Разлучить вас, не дав тебе снова погибнуть. Но вышло все… как вышло, — голос ее срывается, и она прикрывает глаза, чтобы вернуть себе самообладание.
Когда снова их открывает, замечаю, как в ее густых волосах пробивается серебристая прядь.
Господи…
— Второй раз я убедилась, что не в силах что-то изменить. Все, что я делаю, ухудшает ситуацию, ускоряет смерть и увеличивает количество жертв. Ни одна защита, ни одно мое проклятие не изменит того, что вы должны пройти свои уроки. Ваши жизни в ваших руках. Я больше не вправе вмешиваться.
Ясмин берет паузу, словно хочет сказать что-то еще, но вместо этого переводит взгляд на Диму.
— Она не помнит одно из своих воплощений. Но ты помнишь, да? — ее голос звучит как вызов. — Помнишь, что случилось в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?
В ступоре смотрю на то, как он кивает. Его лицо темнеет, как будто та самая тень прошлого рвется наружу.
— А теперь я скажу главное, — голос Ясмин становится мягче, но каждое слово остается весомым, словно высеченным из определенного типа пород. — Вы приходите в этот мир, чтобы пережить любовь. В том, что вам никак не удается это сделать, виноваты оба. Ваша гордыня, ваш эгоизм, непомерная жадность, безрассудная мстительность, тотальное недоверие, пылающая ненависть… — Ясмин вздыхает. И на мгновение возвращает себе свою естественную категоричность: — Учитесь слышать друг друга, отпускать плохие эмоции и относиться друг к другу честно, бережно, уважительно. Вы или спасете друг друга, или снова разрушите. Отныне только вы решаете.
В моей голове шум. Полнейшая неразбериха.
Даже когда Ясмин добавляет:
— Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть.
Не успеваю ответить, потому что дверь палаты открывается.
— Молодые люди, время посещения исчерпано, — сообщает медсестра.
— Все, о чем я молюсь, чтобы вы не услышали подобного в глобальном смысле, — шелестит Ясмин с изнеможденной улыбкой.
Дима подходит ко мне, чтобы помочь подняться.
Описать наш путь от палаты до машины не могу. Будучи контуженной, я двигаюсь как в тумане. Если бы не Фильфиневич, не уверена, что дошла бы.
Увязнув в тишине салона, пытаюсь что-то сказать, но ничего не получается.
А Дима вдруг объявляет:
— К Чаре поедем. Там все наши. Отвлечешься.
— Я бы лучше поговорила с тобой… — хриплю, впервые используя какие-то странные резервы, месторождение которых в своей жесткой душе только-только обнаружила. — Но я не знаю, что сказать.
Дима вздыхает.
— Я тоже не знаю, Ли, — протягивает с едва уловимой дрожью. — Поэтому начнем с друзей, перед которыми я, как ты думаешь, стыжусь своих отношений.
Машина трогается с места.
И все, что мне остается — попытаться справиться со своими эмоциями вхолостую.
24
Как с этим жить?!
Все, и правда, у Чары. Вся свора.
Шумные, свободные, беззаботные. Уверенные в себе настолько, что кажется, будто на их широких плечах держится мир. И Дима, несмотря на то, что сегодня он уже далеко не тот хохмач, которым я увидела его впервые, вливается в эту компанию как недостающее звено.
А я? Каким боком здесь я?
Обмен рукопожатиями между дерзкими баскетболистами проходит вперемешку с дружескими подколами. Все это время я стою рядом, словно неотъемлемая часть Фильфиневича — его левая ладонь не сдвигается с моей поясницы. Этот, казалось бы, такой простой жест будто бы приклеивает меня к нему, заявляя всем и каждому, что мы вместе.
Понимающих взглядов достаточно, чтобы я пылала от смущения.
Неужели никто не удивлен? Разве не очевидно, что мы не пара? Почему никто этого даже взглядом не покажет?
В вербальных комментариях не стесняется только страдающий полным отсутствием такта Шатохин.
— Запечатан, значит, — толкает он, смазывая нарочитую драму широкой ухмылкой. — Еще один дефицитный артефакт улетел с молотка. И на кого теперь прикажете создавать искусственный спрос? — запрягает не сказать чтобы радостно. Но пока он сетует, большая часть присутствующих гогочет. — Сука, все по парам, — продолжает сокрушаться, скрывая часть искренних эмоций за делаными улыбками. Явно боится остаться один — как никто его понимаю, потому что в жизни не раз приходилось точно так же прятать страхи за дурацкими шутками. — Ну, почти все, — сам себя поправляет Тоха, задерживая взгляд на Прокуроре. — Хозяйскими куклами нас не купить. Не по бартеру мы.