Тебя одну
Шрифт:
А теперь…
Он не просто рядом. Он целует меня на виду у всех. Без тени стеснения и каких-либо сомнений.
Это переворачивает все мои представления о нем.
Сложно поверить. Еще сложнее понять. Но, хоть Фильфиневич и отрицал подобное на словах, держится он так, словно мы на равных. Словно я… его осознанный выбор.
Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.
—
Говорит, как всегда, так, будто ему лень произносить слова, но вот в глазах бескомпромиссно читается напористое стремление проникнуть в самую глубину моего сознания. Внимательный и цепкий, его взгляд буквально каждую мою черту сканирует, явно не желая упустить ни единой детали.
— Раньше ты видел во мне исключительно служанку, словно я ею родилась и ею умру, — предъявляю я, стараясь звучать рассудительно.
Из-за того, что Фильфиневич продолжает скрупулезно инспектировать мое лицо, начинает казаться, будто стены трясущейся на подъеме кабины сжимаются.
Делаю шаг назад, чтобы прислониться к холодному металлу спиной.
Господи…
Разве мое тело может стать противоборствующей силой? И я это понимаю. Но все равно сражаюсь, как привыкла — до последнего.
Люцифер зеркалит.
Разница лишь в том, что он, в отличие от напряженной меня, привалившись к стенке лифта, выражает ту же скуку. Эту демонстративную надменную скуку, которая так меня бесит.
— Неправда, — отмахивается небрежно, всем своим видом показывая, что эта тема не стоит ни минуты его времени.
— Правда, — настаиваю я.
Фильфиневич молчит. Прикусив уголок губ, самую малость щурит глаза и молчит.
Что транслирует взглядом — понять еще труднее теперь. Но внутри меня возникает ощущение, что его самообладание начинает потрескивать, как лед над бурной рекой.
— Ты не можешь знать, что я видел в тебе, — раскладывает по четким слогам после короткой, но ощутимой паузы. Голос звучит тверже, а взгляд цепляется крепче. — Что показывал, да. А что видел и чувствовал — нет.
Меня передергивает. Сердце бьется в горле. По телу рассыпаются искры.
— И в чем смысл? Жить и не быть настоящим?
Люцифер с места не двигается, но вербально атакует незамедлительно.
— А ты типа была когда-то настоящей?
Пошел он к черту!
Игнорирую.
Вместо того, чтобы обсуждать свою фальшь, подчеркиваю низость его поведения:
— Помню, как ты стремался, что кто-то догадается о наших внештатных отношениях. И как потом изводил меня своей больной ревностью.
— Было. Не отрицаю. Эго болело.
Это не то, что я ожидала услышать. Но я и так в таком раздрае, что удивляться некогда.
— Ты так боялся признать, что я тебе нравлюсь. Только и делал, что меня оскорблял, — голос
Последнюю фразу он не выдерживает. Шагает ко мне, останавливаясь на расстоянии дыхания.
— А ты? — толкает низко, превращая этот вопрос в атаку. — Что ты обо мне думаешь?
Мое сердце стучит так бешено, что действуя по уму, следовало бы свернуть разговор и заняться поиском кардиологии. Немедленно.
— Думаю, что ты… — слова цепляются за горло, отказываясь его покидать. — Думаю, что ты не знаешь, чего хочешь!
В глазах Люцифера столь острые эмоции загораются, что я едва держусь, чтобы не отвернуться.
— Ошибаешься, Шмидт, — произносит он хрипло. Лицо выглядит каменным, как и большую часть времени, но в этой маске появляется едва заметная трещина. — Я знаю.
— И чего же? Ты у Чары, еще когда впервые заявил о женитьбе, перед друзьями вел себя так, будто меня не существует!
— Я пытался держаться в стороне! — взрывается он, и голос становится низким, наполненным странной смесью злости и боли. Дальше цедит с давлением: — На то были причины.
Лифт останавливается.
Двери медленно открываются, впуская яркий свет и любопытные взгляды.
— Мне напомнить, сколько раз ты по мне прошлась? — невозмутимо вопрошает Фильфиневич, загоняя меня в краску. — И до. И после.
Фыркнув, будто мне не то что не жаль, а даже плевать, резко покидаю кабину.
Он догоняет уже в коридоре.
— Ты же в курсе, как к тебе относится моя бабушка? — задавая этот вопрос, не только меняю тему, но и ненавязчиво подготавливаю к тому, что может выдать Ясмин.
— В курсе, — отсекает Дима.
Несмотря на снующих туда-сюда людей, напряжение между нами практически не спадает.
— Ну вот и… — подгоняемый дыханием голос слишком обличительно частит, но я не могу это исправить. — Посиди у палаты.
— Нет уж, — отказывается он. — Возможно, это единственный шанс застать старуху без стандартного набора для проклятий, — прикидывает с намеренной легкостью, словно это шутка. И, прежде чем я успеваю среагировать на «старуху», выносит вердикт: — Зайду.
На посту нас встречают исключительно приветливо.
— К Ясмин Шмидт? — спрашивает улыбчивая медсестра до того, как мы представляемся.