Темнота
Шрифт:
– Но как он мог их есть, если я смотрел на него и думал, что он сон. Я ведь лишил его всего!
– Ты лишил жука действительности только относительно себя. Ты не мог лишить его действительности вообще. Ты решаешь только за себя. Поэтому жучище, как ты его называешь, не тронул тебя, но съел остальных, тех, которые реализовали его, наделили силой. Так вот. Если ты не хочешь, чтобы это тебя съело, не принимай это всерьез. Иначе ты придашь ему силы и оно при твоем содействии слопает тебя. Красивый вывод!
– А зачем жуку есть людей?
– А зачем едят? Чтобы жить.
– Но почему именно людей?
– А кто еще может наделить его силой? Корова или пес не обратят на него внимания, а человек поверит, реализует, наделит силой и даст себя съесть. Что еще нужно
– Он может вернуться?
– Тебе то что?
– Дети. Там дети и жена!
– Не волнуйся. Туда он вряд ли вернется, там он ведь всех съел, откуда ему знать о твоих детях и жене.
– Хорошо если так.
– Ты моли Бога, чтобы жук вылез где-нибудь в другом месте и натворил дел.
– Зачем?
– Это будет лучшим доказательством твоей невиновности. Может и отпустят тебя. Или на выборах другие воры победят, чтоб своих предшественников замазать, могут они раскопать твое дело и сотворить из тебя невинно пострадавшего от прошлых гадов. Как вы правильно сделали, что их турнули, а нас к корыту поставили. Будешь герой и на свободе.
Лучше бы он этого не говорил. Самое плохое, что мог, сказал. Я ведь успокоился, я смирился. Пожизненное, так пожизненное, ничего не ждать, проживать день за днем. Надежды нет и хорошо. Это как с бессилием, пока надеялся я на излечение, то мучался. Куда ехать, что принимать. Примешь, ждешь, кажется, что поможет, а оно ничего. Разочарование, обидно, плакать хочется или морды бить. Метался, как говно в ополонке. Не было мне спокойствия, спал плохо, жил нехотя. Потом понял, что все. И хорошо, нечего беспокоиться, не на что надеяться, все. Живи себе, как живется, и не переживай. Люди же не переживают, что летать не могут. И я не буду глупостью заниматься. Жил спокойно. И в тюрьме так жил, пока не сказал сокамерник про надежду. Появилась она и тошно жить стало, мука одна. Все кажется, что сегодня. Идет надсмотрщик и будто не как обычно, сейчас скажет, что отпускают. Каждый день ждешь, каждый раз обманываешься, обидно, тошно, зло берет. Потерял покой. Ждать, самое тяжелое это для человека. Чертова надежда, не стало мне из-за нее жизни. А сокамерничек смеется с моих мучений. Ну сегодня мол обязательно. Умный был, а забыл, что по настоящему последний смеется. А я, хоть и со средним образованием, но сообразил как быть. Надежду уничтожить, чтоб нечего ждать, незачем беспокоиться. Прекратить муку. И ему отомстить, чтоб знал, как людей покоя лишать. Ночью я задушил его. Теперь пусть и вылезет жук, мне не страшно. Я тут буду спокойно и безвылазно до самой смерти. Не нужно мне волнений. Лучше, когда уверенный.
1999г.
РУКИ ЛОШАДИ
– Сволочи! Пустите меня! Подонки! Холуи! Рабы! –глухиеударыв что-то мягкое, хохот, звуки плевков.
– Негодяи! Вам не удастся победитьменя! Мой дух не сломлен!
– Сломаем!
– Вышибем.
– О, клоун!
– Твари, мерзкие твари! Низкие животные! Вы хоть знаете, кого выбьете?
– Кого?
– Вы бьете свет и знание истинное! Негодяи!
Какие-то клокотания и смрадная сочность ударов. Тот, кого били, только вскрикивал. Дверь открылась и на пол упало что-то мягкое и недвижимое. Грохнул засов, удаляющиеся шаги и смех, тишина вернулась в свои владения. Обычная тишина летней ночи, наполненная маленькими звуками и невидимыми шорохами. Суматошная муха и терпеливый сверчок – главные музыканты, играют свои нервно-заунывные мелодии. На дворе должно быть во всю светит луна, а в этом чертовом сарае только конский навоз и мышиная возня на далеком чердаке. Значит завтра, в книгах врут, когда пишут об особых состояниях, все обыденно и даже боль в ноге уже привычна. Завтра так завтра, подумаешь. Он усмехнулся в темноте. И вспомнил, как восхищался в детстве римскими легионерами. Ровные ряды воинов, манипулы, центурии, легион, все блестит золотом и тревожит пурпуром. Бой. Безумные варвары, чуящие свою смерть и оттого еще более страшные, с остервенением бросаются на строй, гибнут десятками, но достают то одного, то другого. Стрела,
– …поделать я, если Амур пронзил меня стрелой златою. Увидел я ее и разум помрачен и сердце норовит освободиться из ставшей тесной груди. О Агнесса, душа моя! Любовь к тебе безмерна, я весь во власти этого всепоглощающего чувства, будто утлая лодчонка среди огромных волн разбушевавшегося океана. Пропал я, пропал! Нет мне спасения! Губы твои влекут подобно Эльдорадо, Агнесса…
– Да заткнись ты!
– Что? Здесь кто-нибудь есть?
– Нет.
– Вас зовут Нет, вы не из знаменитой семьи акробатов?
– Нет.
– Я уже слышал как вас зовут.
– Меня никак не зовут.
– Никак или Нет?
– Заткнись.
– Как вы грубы! Вы невоспитанны и хам! Неужели ваш учитель… ТьФу! Что это было?
– Сухие конские кизяки, дуплет. Буду бросать в вас, если не замолчите.
– Это насилие!
– Всего лишь конское дерьмо.
– Вы ответите за это!
– Вы дурак?
– Нет, а почему вы спрашиваете?
– Очень на то похоже.
– Какое право вы имеете меня оскорблять?
– Я имею право говорить правду и давайте на этом покончим.
– Нет уж, подождите! Каков! Нахамил и в кусты! Вы мне ответите, вы мне за все ответите! Да не кидайтесь же, это подло! Мы интеллигентные люди, мы должны понять друг друга. Наш разум нам поможет. Вы даже не подозреваете о его силе. Те чудесные и прекрасные преобразования, которые он может провести, превратив нашу жизнь в сплошное блаженство. Разум это дуновение Бога в нас, это быть может сам Бог, нужно только верить в него и преклонятся ему, тогда все будет прекрасно! Да что такое! Прекратите немедленно!
– И не подумаю. Буду швырять по вам, пока не замолчите.
– Я не могу замолчать.
– Это еще почему?
– Потому что я Туманов Василий Спиридонович, жизненный артист.
– Кто, кто?
– Жизненный артист.
– Это как?
– Это прекрасно и возвышенно. Это..
– По-моему ты шут.
– Что?
– Да-да, именно шут, дешевый шут из нищего цирка. Шут, берущий наглостью, криком и жалким видом. Зачем ты устроил это представление в штабе? Говорил идиотские речи, сверкал глазами, визжал. Тошно смотреть было на тебя. Неужели ты надеешься унижением спасти себе жизнь? Глупо. Раз уж попался, так веди себя достойно, все равно завтра расстреляют, а он как старая шлюха.
Молчание. Мухи, сверчок, мыши. Во дворе солдаты имитируют стрельбу из пушек, соревнуются, кто громче, смеются.
– Нас завтра расстреляют?
– Тебя могут посадить на кол из уважения к шутовскому рангу. Будешь и на колу обезьянничать.
– Почему вы мне тыкаете?
– Шуты всегда на ты.
– Я не шут!
– Тогда помолчи.
– Почему я должен молчать? Не хотите слушать, заткните уши!
– У меня руки связаны.
– Я здесь не причем. И вообще, кто вы такой? Строит из себя бог весть что! Сейчас подойду и начищу вам морду. Я брал уроки бокса у самого Дика Хенри, чемпиона Англии.
– И вправду дурак, даже не сообразил, что как же я могу кидать навоз, если руки связаны.
– Ты у меня договоришься! Вот возьму тебя и зарежу или задушу собственными руками. Я в Тамбовской губернии семерых задушил, из них двое мясников, здоровенные были мужики, по кварте крови каждый день выпивали, а я их задушил. Так что учти!
– Не замолчишь, буду бить.
– Откуда вы знаете, что именно завтра?
– Они долго никого не держат. Да и командир их посоветовал мне повспоминать жизнь, покаяться в грехах, к смерти приготовиться. Скотина. Сначала бил, топтал, зубы выбил, а потом с полчаса пытался в исповедники набиться.