Темнота
Шрифт:
– Ее расстреляли.
– –Кого?
– –Медсестру, взяли вместе со мной.
– –Медсестру то за что? Ведь красный крест, конвенции.
– –Все это существует, пока есть цивилизация. А здесь если и были ее незримые следы, то давно уже улетучились.
– –Почему ее раньше нас?
– –Со злости. Она сказала, что больна сифилисом, а командир имел на нее виды. Отдал сначала больным, потом в расход. Вот часов за пять все солдаты-сифилитики управились и ее расстреляли.
– Как вы можете спокойно об этом говорить?!
– Я не артист и говорю, как могу.
– Но вы еще молоды! В вашей душе должен гореть огонь справедливости!
– Заткнитесь, который раз прошу. Хотите трепаться о себе, ладно, треплите, но меня не трогайте.
– А совесть…
– Не надо. Хватит мне и совести и души и чистых огней. Перегорело все.
– Но чистота…
– Да будет вам известно, господин Фигляр, на войне нет ничего чистого, кроме салфеток генералов перед обедом. Остальное – грязь, вши, кровь, глупость, обильно приправленные ложью. Давай
Где-то гупнула пушка. Мыши затихли, непривычные к громкому разговору. А может кошка пришла на полюдье. Медсестра не кричала, наверно без сознания была. Наверняка ее даже не закопали. Завтра заставят рыть могилу и для нее. Хоть бы обошлось без собак. Он видел, что делают собаки с трупами.
– Как вы попали в плен?
– В плен попадают лишь по двум причинам: не повезло и глупость.
– По какой вы?
– Глупость.
– То есть?
– Везли раненых на телеге, встретили разъезд. Отстреливались, пока не кончились патроны, потом нас взяли. Раненых добили, меня с медсестрой в штаб.
– С той, что расстреляли?
– С ней.
– А где же глупость?
– Глупость была раньше. Когда вызвался ехать. По одной простой причине – хотел с ней переспать. С ней многие спали, открыто. Война. Насмотришься, наслушаешься и тоска тебя берет, что завтра застрелят, а я и бабы не узнаю. Обидно. Тем более что воюешь наравне со всеми, боец не хуже других. Гореть начинаешь, член твердеет, мужчинкой себя чувствуешь, петушком. Курочку бы. А тут такая возможность. Вызвался, поехали. И не короткой дорогой, а дальней. Будь я умнее, завалил бы ее, ко взаимному удовлетворению, быстро перепихнулись и короткой дороги хватило бы. Но я ведь мужчинка элегантный, образованием траченный, повез дальней дорогой, чтобы не просто так, упали-встали, а был еще процесс ухаживания, хотя бы небольшой. Потом уже и упали-встали. Я долго ходил вокруг да около, ухаживал, надеясь взять лаской и обходительностью. Она долго не могла второпать, что я от нее хочу, потом догадалась, спрыгнула с телеги и в кусты. Я с перепугу стал ей букетик рвать, мужчинство мое куда-то исчезло, хожу, дрожу как собачонка. Она мне кричит, что давай скорей, а то комары заедают, чего я задерживаюсь. Пошел я, к собственному удивлению сделал, что полагается. Плохо наверно, но сделал. И чувствовал себя обманутым. Хотел нежности, теплоты, любви даже, а не советов как лучше. Конечно глупо. Нежность можно требовать от холенной буренки, которую кормишь, поишь и обхаживаешь один. А что требовать от изможденной суки, делавшей работу за троих, да еще обслуживавшей по собственному почину чуть ли не весь взвод. Я еще сбегал к ручейку, умылся. Из-за ручейка мы и попали. Если бы не умывание и цветособирательство, то успели бы проскочить. Но увы, нарвались на разъезд. Самое интересное, что я мог бы и тогда уйти. Одного я убил, прочие гурьбой отступили. Тут бы и давать деру, да снова во мне кобелек проснулся. Она бежать не захотела, она идейная, а я постыдился. Как же так, спал только что с ней и бросить. Стыдно, позор, нельзя. И так как она ни в какую бежать, то и я остался. Стрелял, пока было чем, потом взяли нас. Я ей даже предлагал застрелиться, чтоб не мучили. Сначала ее, потом сам. Но она сказала, что все наши пули должны лететь во врагов, а мы заберем с собой вражьи. Что говорить, идейная девица. Ведь и тут могла пристроится, обслуживала бы желающих и жила. Но не захотела. Лучше умереть было для нее, чем спать с врагом.
– Вы не идейный?
– Нет. Идейные, за редчайшим исключением в виде покойной, сидят в штабах. Там гораздо удобнее служить идее. На передовой все идеи испаряются за неделю и дальше воюют по привычке.
– Почему же вы выбрали эту сторону?
– Случайно. Когда я решил идти на войну, в городе стояли эти. Решись я на месяц раньше и был бы у других.
– Так вас не мобилизовали?
– Нет, я доброволец.
– И что подвигло вас на это?
– Очень долго рассказывать и для вас малоинтересно. Скажителучше, вы пробовали лечиться?
– Пробовал. В Москве мной заинтересовался один психиатр, взял меня в свою клинику, на полный пансион. Жилось мне как в раю. Никогда ни до, ни после, так хорошо не жилось. Кушай, отдыхай, чаи гоняй до потери пульса. А рядом студентик сидит какой-нибудь и роли мои записывает. Хотели они прояснить, когда какие роли, их периодичность и прочее. Закон установить. Но оказалось, что нет никаких законов, сплошная анархия. Стихийно выскакивают роли, а откуда и почему не известно. Сильно разочаровался во мне психиатр, хотел себе известность заработать, а не чем. И попер меня. Я от расстройства стал вдруг толпой разъяренных католиков и устроил ему Варфоломеевскую ночь с кровопусканием, пожарами и топлением. Чуть не убил, да скрутили меня санитары и выставили за ворота. Я походил еще к психиатрам, предлагаясь для изучения, но увы, никого не заинтересовал. С тех пор забыл, что такое белые простыни и булочка с повидлом к чаю.
– Последние несколько минут вы, кажется, были сами собой.
– Ничего подобного, это роль. Роль спокойного, рассудительного человека. Кстати редкая роль.
– Вы играет…
– Живу! Живу!
– Хорошо. Вы живете роли только тех людей, которых видели или читали о них?
– Ничуть не бывало! Однажды я два часа был китайским императором, имени правда не разобрал, чудное имя. Я кричал, что все должны склоняться в моем присутствии и целовать мои ноги. Дело было на ярмарке, народ веселый и били
– Не может такого быть.
– Может. И я догадываюсь почему. Понимаете, моя жизнь, точнее не моя, а которая со мной, эта жизнь отличается от других, от таких как ваша. У вас есть вчера, сегодня и завтра. У меня нет. Эта жизнь есть совокупность фрагментов, которые одновременно действительны, прошлы и будущи. Они равноправны. Я могу сейчас пожить человеком, который будет жить через тысячу лет или жил до вашей эры. Без разницы. Время для меня ничто. Понимаете?
– Но как вы можете жить человеком будущим, если не знаете про будущее?
– И про китайского императора и про тамбовского душителя не знал, но жил!
– Не понимаю.
– Я тоже. Когда в роли мудреца, то понимаю и вижу все необычайно ясно, а сейчас нет. Так всегда.
– А был ли б жизнях момент, который запомнился?
– В каждой жизни есть что запоминать.
– Значит нечего?
– Ну был один случай. Он относился к моей видимости, хотя люди считают, что ко мне. Однажды меня, пардон, мою видимость, полюбила одна бабенка. Вы, конечно, удивитесь, что кто-то мог полюбить меня, ничтожного по виду и содержанию, но у нас на Руси любят сирых и убогих. И меня полюбили, ведь убожестей уж нельзя. Любовь эта была не из разряда страстных, а из разряда мученических. Начиталась девица житий святых и захотела страждущим помочь и муку на себя принять. С нашим удовольствием. Муку так муку. Стал я жить у нее. Она прачкой работала. Сами знаете какие у них заработки. Притом честная. Другая дает хозяину себя пощупать, и ей белье отдают, а этой только у старых дев работа доставалась. Старые девы народ жадный, за копейку повесятся, поэтому кое-как перебивалась. Тут еще я в нахлебники. Мало того, что ем, так еще надо мне табачок и четвертушку для облегчения жизненного течения. Сбилась она с копеек, в долги влезла. Это мне без разницы есть ли долги, нет ли, а она совестливая, печется, стыдно ей перед людьми, а отдавать то нечем. И пошла она по рукам, сама пошла. Я и не ожидал, что будут к ней ходить. Нет в ней женского интересу. Телом скудна, что тараня, лежит как бревно и никакого от нее огня, будто и не с ней возишься. За такое добро кто ж будет деньги платить. Но обшибся я. Пошел к ней клиент, из-за этих самых слез и бездействия. Она каждый раз как девочка, и видно, что по настоящему мучается, а не целочку из себя строит. А что человеку слаще мучения может быть? Он ее дерет, она плачет, ему прямо седьмое небо открывается. И по морде ей смазать можно для страсти и напридумывать не весть чего. Как же, лежит под тобой баба и рыдает, тут поневоле воспаришь. Повалил к ней народ, и не говно какое, а с образованием люди, понимающие. Ей бы дуре деньгу зашибать, на старость лет себе и мне зарабатывать, а она днями молится и плачет. Пошла о ней слава, вроде как святая. Совсем народ сбесился, прут, любые деньги предлагают. Я денежку собираю и подпускаю посетителей? А с тех аж дым идет, как же, святую перекачать да еще по морде дать, любой загорится. Я следил, чтоб горели да не очень, без членовредительства. Бабоньку себе по нраву подобрал. Шик бабонька. Как говорят на Украине, возьмэш в рукы, маеш вещь. Осанистая бабонька, есть что прижать, даже с избытком и главное не рюмсает под тобой, а ржет, что кобыла. Мы люди простые, без претензий. Живу я котом в масле. А святая моя все молится. Я и ее потрахиваю для порядку, чтоб от рук не отбилась. Бью, когда посетителям отказывает. И ей же лучше еще. Чем больше страданий примет, тем святее будет. Не просто так ведь страдания, а из любви к ближнему. Чем хуже, тем лучше. Хотя бил я ее слабо, опасаясь мелкости. Протянет ноги, деньги потеряю и в Сибирь идти. Долго мое счастье было, да вдруг оказался у ней сифилис. Многие видные люди, у нее перебывавшие, оскорбились сильно, в тюрьму требовали. И ее и меня. Чую я, плохи дела, жаренным запахло. Прихватил я деньжата и наутек. Дурных нет, по тюрьмам сидеть. Такая вот историйка. А запомнилась тем, как смотрела на меня святая, когда я убивать ее пришел. Машу ножом, пьяный был, она плачет и просит, чтоб я грех на душу не брал. Если хочу мол, так она сама повесится. Э нет, дура. Когда еще доведется, святую то чикануть. Веду ножом по горлу, а она плачет и в глазах ни страха ни испуга, как есть блажная. Навсегда я те глаза запомнил.
Долгая тишина. Потом к сараю подошел кто-то, зашуршал, вздохнул. Слышно как ударилась о стенку струя и потекла, шипя. Вдруг у самого уха сдавленный шепот жизненного артиста.
– Что, мазнул говенцом? Мазнул! Скривился небось, презираешь, а сам такой же, хуже еще сам! Все до одного говно, только я не притворяюсь, а вы – артисты!
Тишина. Можно услышать тишину, если долго вслушиваться. Или это шум в голове?
– Вы мне не верьте, не верьте, вранье это, роль. Похабная роль. Я ее любил и не так все было, совсем не так. Я тогда чуть не умер. И не изменял и денег не брал. Кляузы крестьянам писал, тем и зарабатывал А что святая была, то верно. Настоящая святая. И прибрал ее бог из этого безобразия, зимой на реке провалилась, под лед затянуло. Умру думал, после похорон тоже вешался, да из петли вытянули.