Темнота
Шрифт:
Вернулся быстро, вместе с ножницами и бритвой. За несколько минут остриг волосы, намылил остатки.
– Лезвия «Жиллет», новые, сейчас обрею по высшему классу. Да, череп у тебя вроде бы не плохой. А хочешь услышать про ту девку. Это мой грешок был и он немного меня тяготит. Я тебе как бы исповедаюсь. Ничего? Молчишь, ну молчи, молчи. В героя играешь, вот он меня мучает, а я молчу, не прошу пощады, не унижаюсь. Только это блеф. Во-первых, голодаешь ты совсем недолго, палка пластмассовая, я добрый. Пройдет день, другой и запоешь тут мне. А во-вторых крепок ты, потому что уверен – не спастись. Дал бы я тебе хоть грамм надежды и ты бы сломался. Надежда ломает людей сильнее пыток. Брось маленький шанс выжить и человек уже скулит, умоляет, старается выжить. Проступает зерно. Как в той действительности. Знают все, что лучше не будет, что летят в тартарары, но надежда. А вдруг случится чудо, придет избавитель, расшвыряет ворье по лагерям и обеспечит работой. Хотя бы выехать удастся и терпят, пресмыкаются, ползают на коленях. Их раздавила надежда. Не будь ее, они были бы смелы и не стерпели бы унижений. С тобой я поступил гуманно, сразу объяснил, что путь у тебя один. Я опасался, что надежда согнет и тебя, раньше времени очистит шелуху. Надежда хороша для очищения. Будь у тебя сейчас надежда, ты бы оклеветал незнакомого человека. Представь: инквизиция или 37 год. Дай показания на того-то и мы тебя отпустим. Даже просто не будем мучить. Родную маму ты еще не оклевещешь, а незнакомца пожалуйста. Одна из оболочек слетела. Это только начало, дальше слетят остальные. Потом ты будешь просить, чтоб убили родителей, убили твою сучку, но тебе оставили жизнь, пусть в подземелье, пусть в цепях, но жить. Так и будет. Можешь себя не укорять, сам ведь уже почувствовал мою правоту насчет незнакомца. Ты не хуже других. Все люди, по сути, подонки, это если рассуждать с современных жирных позиций. Нет ничего святого, плохие люди. Каждый убьет другого, если речь о жизни пойдет. Убьет, предаст, обманет, украдет, оклевещет. Плохие люди, негодяи. Но если смотреть с позиции естества, то ничего дурного в людях нет. Любое преступление допустимо для выживания, важнейшей цели человека. Если убил, чтобы выжить, то не преступление, а доброе дело совершил. Так же со всем остальным. Если ради выживания, то все хорошо и допустимо. Выживание – зерно, суть человека, остальное пустое, плевела. Ты сейчас пока неестественен, слишком запеленат в оболочки, но час за часом ты будешь освобождаться от них, очищаться. Вернемся к моему грешку, не дающему мне покоя. Сам не знаю, что со мной произошло, видимо феномен седины в бороду, а беса в
Обрил, протер полотенцем. Левой рукой заблокировал шею, а правой стал выводить узоры.
– Трудновато здесь, кость рядом. Непривычно. Может на тебе и не выйдет, ну так в следующий раз получится. И не дергайся.
– Сволочь.
– Ну ты и хрипишь, словно при смерти, а ведь еще идти и идти.
– Сволочь.
– Неужели нож больнее палки, что ты ругаться начал? Или тогда у тебя сил не было, а сейчас поднакопил? Ругайся, ругайся.
– Сволочь.
– Добавь еще ничтожество и дурак, тогда получиться полный набор, которым пользовалась моя благоверная. А вот это ты зря. Матом здесь ругаться нельзя, еще раз и будешь наказан. Ну хорошо, если так хочешь, то получишь.
Хрипел, пытался спрятать голову, но крепкая рука на шее.
– Вот и все. Голова готова. Жаль, что ты не увидишь этого чуда, но уверяю – получилось прекрасно. Сейчас я отпускаю твою голову, но попробуй только дернуть ею. Это будет последнее твое осознанное движение в жизни.
Как только рука отпустила, он завертел головой, рыча от боли. Это был шанс. Поскорее и поменьше мучений.
– Какая же ты тупая тварь! На халяву захотел выскочить? Думал, что реальностью можно управлять. Поступлю так и убьет. Нет, дружок, ты не можешь добиться чего хочешь, не можешь смоделировать меня. Я убью тебя, когда захочу и ты в решении принимать участия не будешь. Как сейчас. Ты думаешь, что хоть чуточку мне досадил? Ничего подобного. Узоры вышли плохие и когда брил тебя то порезал, в общем мазня вышла. Так что мотай, мотай своей пустой головой. Никак ты меня не укусишь, я Бог, а ты грязь. Испуганная грязь. Страх стал в тебе сильнее жизни. Ты герой. Знаешь, как ими становятся? С перепугу, закрыв глаза, бросаются на пули, доты, танки и гибнут. И герои. Ты тоже герой. Боишься до марания трусов и оттого смел. Знаю я эту смелость. Поработаю с тобой и не то еще выплывет. А за матерные слова получишь. Я ведь человек слова и, хоть судьбе положено обманывать, буду честен. Жизнь всегда честна в неприятном. Вот и палка.
Темнота.
– Ну как мы поживаем? О, да ты изрядно посинел за время моего отсутствия. Если не будешь вести себя хорошо, то скоро на тебе не останется белых пятен. Будешь синий как баклажан. Подумай об этом. Могу тебя обрадовать, через два дня мне нужно везти начальство в командировку, отвертеться не могу. Посему и ты через два дня отправитесь в командировку. В последнюю. Посмотри какая интересная связь выходит: ты, я, жизнь. Жизнь влияет на меня, я на тебя. Ты оказался под двумя воздействиями, моим вызванным жизнью и просто моим. Кто здесь первичней я или жизнь? Ты то все равно мелкая щепочка, способная лишь на миг привлечь к себе внимание своим отчаянным барахтаньем и исчезнуть. Наверно первичнее я. Да для тебя первичнее я, а жизнь доходит лишь отголосками. Ехать в командировку это отголосок, а вот убиение тебя это громкоголосый хор. Несомненно, я первичней. И смотри, какая интересная мысль у меня появилась. О бесконечной линии реальностей. Или богов. Жизнь реальность для меня, но для нее есть своя реальность, свой бог. Для тебя реальность, бог я, но ты чья-то реальность, чей-то бог. И так далее, до бесконечности в обе стороны. Образно мегареальность можно представить в виде бесконечной вереницы, тузящих и тузимых богов. Каждый бьет низшего и бит высшим. Когда бог нашего бога ударит нашего бога, то мы воспримем это опосредованно, как в случае с командировкой. Сначала наш бог впитает в себя удар, а потом будет бить нас, может совсем по другому поводу. И еще, весьма возможно, что линия реальностей замыкается в круг. Каково! Самый нижайший бог бьет самого величайшего. Круг бьющих и битых богов. Вот вам и колесо сансары. Теорийка. Красива же! Ладно, вернемся к прозе жизни. Поверь, я не хочу тебя убивать, но вынужден. Имел уже печальный опыт. Оставил здесь одну дуру, поехал, думал в пару дней обернуться. Но сначала начальство задержало, потом машина обломалась, в аварию попали. Приехал на пятый день. 3ахожу, а тут вонь как на мясокомбинате, гнилью, дерьмом воняет. Баба здоровенная, еле выволок отсюда. Потом неделю комнату проветривал, пока хоть дышать можно стало. С тобой этого может и не быть, ты паренек худой, но не хочу рисковать. Да ты не особо и интересный будешь, почти растение. И начальство, может снова меня задержать. Они ведь почему меня берут, хоть я водитель не очень, но исполнительный, тихий, языком не треплю, куда вожу и зачем. И ночью и по выходным, всех их баб знаю адреса. И не пререкаюсь, не кричу, что семья, дела. Нужно, значит еду. За что деньги получаю и удовольствие. Последнее главное. Вижу как они на меня смотрят, думают что букашка, ничто, слуга, надменно смотрят, норовят по плечу похлопать, что мол молодец, хорошо служишь, а глядят будто нет тебя, будто на пустое место. Начальство поменьше, те насмехаются, что дурак, работаю как вол, тихий, ни с кем не ругаюсь, ничего не требую. Тряпка. Так меня в бухгалтерии называют. Сидит там орава потертых жизнью баб и я у них любимая цель. Всегда изголяются надо мной, ржут, трясут своими неординарными подбородками. Они боятся меня, чувствуют чужое своим сальным натурам, боятся и заглушают свой страх смехом. И я смеюсь, потому что знаю, как они обсыраются при виде ножа, как орут, воют, прося пощады, я смеюсь над их жирными лицами, которые совсем не похожи на человеческие, когда их искажает ужас. И знаю, как легко входит нож в эти разросшиеся животы и обвисшие груди. Я смеюсь. Начальник орет на меня матом, а я смеюсь. Я представляю его связанным на стуле, его лицо и мне смешно. Ори, дурак. Ты слишком туп, чтобы почувствовать настоящую власть, чтобы стать Богом. Я смеюсь над чиновниками. Ладно мелкое и среднее ворье, рассевшееся на многочисленных хлебных и колбасных местах. Жрите. Но те, кто правит городами, областями, страной, они то могут взять власть и использовать ее по назначению Увы это всего лишь ничтожные бляди, все помыслы которых, все желания направлены к одному – нахапать. Урвать кусков и своевременно убежать, чтоб новые правители не отобрали. Ради этого они живут. Их челюсти вытеснили мозги из головы, их воля называется жадностью. Среди этой кучи дерьма, обвешанной орденами и медалями, среди них нет личности, не ушибленной страстью к накоплению. Великой личности. Личности, которая бы властвовала не ради удовлетворения примитивных желаний, а ради удовлетворения властью. Ради низведения человека в его естественное состояние. В говно. Человек говно и не надо претворятся, прятаться за шелухой. Настоящий правитель осознанно низводит человека в естественное состояние. Нынешнее убожество дорывается к власти, чтобы алкать, а личность, чтобы творить судьбы подвластных людей. Уподобиться богу, есть он или нет. Стать жизнью для миллионов, сорвать с них жирок, вернуть в первобытную простоту. Вот задание личности. Конечно, сейчас в стране совершается стремительнейший рывок в каменный век, а следовательно и к чистому человеку. Но какой смысл в эксперименте, если он случаен, если никто его не проводит, если никто не радуется его результатам, если всем все равно? Глупо, как и все у нас. Одна радость, что движение страны в дикость уже не остановить. Впрочем, оставим ту жизнь и вернемся к нашей с тобой реальности. Представь, что случилась беда. Авария, рак, бандиты, ну что так часто случается там. Здесь это означает, что пластмассовая палка уходит в небытие. Будь все как я рассчитывал, то жить тебе и жить, но увы судьба-злодейка в моем же лице, под воздействием жизни, отбросила палку и взяла вот это. Это лом, это ты. Ну вот и познакомились. Лом сделан из толстой арматуры, окрашен, чтоб не ржавел. Порядок прежде всего. Ты даже не улыбнулся. Правильно, чуть попозже познакомишься с ломом ближе. Пока план работы. Если уж мне не удалось довести тебя к очищению, то я сломаю тебе кость. Всегда ломаю кости, это любовь с детства. Знаешь, трудное послевоенное время, худые, плохо одетые мальчишки, многие сироты. Играли естественно в войну. Около кучи бревен. Как оказалось плохо закрепленных. Обрушились и одно упало на ногу моему другу Феде. Я все видел. Как оно медленно опустилось, перекошенное лицо дружка. Среди грохота и криков, я четко различил треск ломающейся кости. Сухой, звонкий треск. Музыка. Настоящая музыка недолговечная, моментальная, великая. Навсегда запала мне в память. Но больше у меня такой звук не выходил, хоть пребывал я не раз. Конечно лом не бревно, но, я думаю, мешали их толстые ноги. Звук глушился в плоти. Надеялся на девицу, но она коварно умерла, а с трупами я не работаю. С тобой должно получиться, у тебя худые ноги. Сегодня одна, думаю левая. Завтра к обеду правую, а перед отъездом зазвенит твой покрытый орнаментом черепок. Расколоть его со лба или затылка. Может быть темя? У меня есть время подумать. Как и у тебя. Интересно насколько ты освободился от шелухи сейчас? Уже смог бы оклеветать друга? По моим расчетам через день палочной работы ты должен был полюбить меня. Да, да, полюбить как Бога. Всемогущего, всесильного, всеправого. Я бы стал для тебя олицетворением жестокой, но справедливой правды жизни. Бью, значит не зря, значит есть за что, хоть это тебе и неизвестно. Но ты ведь полюбил правду, даже бьющую, верен ей, значит можешь надеяться на прекращение мук, ты
На следующий день в даче сидела полная краснолицая женщина и совещалась со своей молодой копией. Где лучше найти покупателей на дачу. И какую цену просить. Хоть тысячи две за такую цяцю содрать нужно. А то на похороны изрядно потратились, еще поминки. А его то наказал бог за хамство. Это ж надо! Бросить жену, детей и уйти. Хоть бы еще к другой, а то сам жил. Позор то какой. Сколько горя вынесла. Дурак такой, не так ему видите ли было. А под КАМАЗом раздавило в лепешку бесстыдника. И хорошо, что один, хоть имущество семье осталось. Та же дача.
– Тут еще подвал должен быть, посмотреть нужно, может консервация какая есть?
Нашли лестницу вниз. Спустились, долго возились с замком. Открыли там темнота. Пока выключатель нашли. Свет. И обмерли.
– Я ж тебе говорила, что ненормальный у тебя папаша! Маньяк!
– Страшно.
– Не бойся, не укусит.
– В милицию надо.
– Ты что сдурела! Какая милиция! Чтоб весь город у знал, что у тебя папаша маньяк! Чикатилихой задразнят! Итак замуж не могу выдать, а что тогда? Притом начнут таскать на допросы. И дачу конфисковать могут! Не смей думать даже про милицию. И похороны назавтра. Сколько денег угрохали, накупили еды, и пропадет все. Нетушки!
– Этот дышит еще.
– Сама вижу. Черт старый, добить не мог. Иди на кухню, нож возьми.
– Мам, а может лучше вынесем его ночью на дорогу и пусть лежит.
– Дура ты. Нам дома поминки нужно готовить, а не тут с трупами возиться.
– Еще живой он.
– Правильно, подберет кто-то, выживет он и посадят нас ни за что, ни про что. Тащи нож, кому говорю!
Нож оказался тупой и они долго рвали горло.
– От уже хрюшка, вымазалась вся в кровь! Платье то новое!
– Мама, как же мы его от стула отдерем, железом прикованный.
– Тащи топор и чурку деревянную. Рубать будем. Тьфу дура! На улицу, на улицу рыгать! От чудо мне, слабосильное. Будто куриц не рубала живых.
Через время они копали яму около навозной кучи.
– Хватит, говенцо запах пришибет.
Сбросили, сверху навоз, целую кучу наворотили. Помыли руки и домой. А завтра на кладбище играл оркестр. Она стояла в трауре и роняла редкие слезы, всем своим видом показывая, что прощает мужу его неблагодарность.
1997 г.
ЖЕРТВА ЧУВСТВА
Жил до войны на Горовой улице кот-демон. Точнее жил он там и раньше, еще до революции, только тогда улицы еще не было, а так, понатыканы дома под горой вдоль кладбища. Все плетнями огорожены, вокруг каждого садки: вишни, груши, яблони; огороды немалые. Зажиточно обыватели обретались, а кот-демон и вовсе барствовал: по судебным делам выступал, не столько законы знал сколько людей нужных, аппетиты их и пищу любимую. Процветал котина, оттого и дом у него каменный и на церковь жертвовал и вдовушки к нему ласковы были. Что касается женского полу, так уж действительно демон был, охоч, что цыган на воровство, а горяч до таких степеней, что раз даже стожок загорелся, где он с любавой одной миловался. От одного вида его девки млели. Был он росту большего, сложения крупного, бел как снег, нос розовый, глаза зеленные, а коготки по наипоследнейшей моде подстрижены. Шерстка у него мягкая, подпушек толстый, в самые лютые морозы, за водой, в одних трусах к колодцу шествовал. В дождливую погоду залазил он на теплейшую изразцовую печь и грелся там. А как солнце засветит, надевает черные сапоги, лихую шапку с пером и двигает по делам хлопотать. Известен он был от Одессы до Ростова с заездом в Харьков. Любые споры и недоразумения улаживал, стелил мягко да жестко спать, говорил медленно, растягивал, мурлыкал, но мог человека своими словами в каменный столб обратить. Пробовали церковные иерархи изгнать его из города, как животное богом не благословленное и православию противное, может даже с нечистой силой связанное. Но не прост был кот-демон, чтоб давать себя в обиду. Городскому голове сунул, полицмейстера подмазал, отписал в святейший синод запрос о котовской своей участи, пожертвовал немалую сумму монастырям и втрое больше лично столичным доброжелателям. Простили, похвалили, возлюбили. Как началась мировая война, узрел кот-демон великие возможности. По причине наличия хвоста и подношений щедрых, был он признан непризывным, фронта не боялся и сосредоточился на своих делах. Решил он сделаться армейским поставщиком и сделался. Первым делом записался в купцы, прозвался Котофеем Котофеевичем Муркиным, затем купил гнилой кожи, ржавой селедки, трухлой соломы, упитанных интендантов и завертел деньгами. В считанные месяцы сильнейшим богачом стал, начал дом новый строить и курей деньгами кормить. Из самой столицы приезжали к нему артисточки, приобщаться к его деньгам. Гарем организовал и прочий рай земной, хотел слонов прикупить для вящей славы, но не успел – революция началась. Оно конечно и при революции люди жили и добро наживали, но уж сильно вдарила она по городу. Сначала монархисты местные на пару с черносотенцами евреев вешать начали. Хотели и кота-демона, да он извернулся доводом, что евреи картавят, а он мурчит. Потом съел кусок сала, выпил водки рюмаху немалую, перекрестился и рассказал как боролся с мировым еврейством в виде мышей, сколько их словил. Монархисты были в основном лавочники и вреда от мышей имели достаточно, поэтому признали в них тринадцатое колено Израилево, напились до умопомрачения и бесовидения, целовали кота-демона в пушистые белые щеки и дергали за роскошные усы, пока не свалились под столы. Затем в город прибыл состав вооруженных людей, неизвестной политической ориентации, которые стали стрелять евреев, монархистов и почему-то цыган. Разграбив склады эшелон уехал, распевая революционные песни и освободив город для войск Петлюры ,которые и стреляли исключительно москалей. Но так как определить, кто из горожан москаль, а кто нет, было затруднительно, то хлопцы доверились проведению, и стреляли в кого попало. Коту-демону попало в ухо, залез он на свою любимую изразцовую печь, где долго мяукал от боли и обиды на судьбу-злодейку, нагло поправшую его благополучие. Лежал и он в состоянии полнейшего упадка несколько дней, как вдруг задрожала земля и наполнился воздух грохотом. Не испугался он подумал что конец света, приготовился к страшному суду и стал ждать грома труб сзывающих. Не дождался потому что не было никакого конца света. Просто в город вошли конники красного командира Николая Хребто, лютого врага буржуазии и иной, счастью противившейся нечисти. Этот людей стрелял не особо, да и осталась обывателей от прошлых воспитаний маловато, сразу строить стал хорошую жизнь. Для начала решил улицы выпрямить, потому что в закоулках счастье не образуешь. Натянули шнуры и ну бить из пушек все, что не в ряд стояло. От стрельбы этой и произошли трясения да грохоты. Коту-демону еще повезло: только палисадник ему разворотило и летнюю кухню. Многим дома напрочь разрушили, зато жить стали на улице Горовой. От взрывов и разрушений совсем ослаб кот-демон. Стала ему жизнь не мила и девки не сладки. Даже к деньгам аппетит пропал, какие деньги ежели коммунизм? Собрался кот-демон помирать: лег на спину, лапки молитвенно сложил, хвостом вопросительный знак изобразил, дожидался старухи с косой. Ждал, ждал, аж спину заломило, а смерти нет. Понял он, что не судьба, поднялся и стал к жизни приспосабливаться. Голодно конечно, неопределенно, лучшая жизнь ожидается, счастье всемирное вот-вот будет, тревожатся люди, что за счастье такое , не сразу ли в морду , а то и к стенке? Ну кое-как жили, только вот стал коту-демону цвет досаждать. Был он ведь бел как снег. Выйдет на улицу и сейчас же ребятня сбегается, кричит: «Белый, белый! Контра недобитая!» При этих криках хватались бойцы за винтовки и палили, что только увертывайся. Беда одна, даже в Чека вызывали, спрашивали не есть ли его цвет афишированием его же политических воззрений. Три часа объяснял кот-демон, что ни политических, ни иных воззрений не имеет, лишь упования и вера в советскую власть и надежду на скорое и безусловное счастье. А цвет такой преподнесла ему природа, тогда еще задавленная подлыми эксплуататорами. Родись он теперь, то непременно был бы ярко красного цвета, как знамя коммунизма. И вообще кот самое пролетарское животное, пород не имеет и всегда рядом с народом. Вроде поверили, но цвет все же приказали сменить. Пришлось коту-демону собирать на станции угольную пыль и вываливаться в ней, для приобретения менее контрреволюционного вида. В дождь, как и прежде, никуда не ходил, побаиваясь теперь за цвет.
Не налаживалась жизнь у кота-демона при военном коммунизме. В учреждения он не пошел, известное дело – кот. Любит гулять сам по себе. Во время НЭПа никуда не встревал, чуял, что не надолго это, еще и накажут. Так и жил без работы, без денег, одичал совсем. Мышей ловил, крыс, диких кроликов, иногда и цыплят лямзил, за что бывал бит. От одежды отошел, про обувь забыл, стал на улице ночевать. И представьте себе, это возвращение в лоно природы положительно повлияло на кота-демона. Жирок сошел, мышцы наросли, мех заблестел и переливаться стал, походка уверенная и стремительная, ну точно тигр. Только ухо простреленное напоминало о былых бедах. Первым признаком скорого выздоровления стали поглядывания его на девиц. Те отвечали ему тем же. Они, девицы, прождав напрасно великого счастья, обратились к жизни, резонно рассудив, что лучше получать счастье копеечками, но сейчас, чем ждать у кассы судьбы неизвестно сколько целого рубля. Результатом такого переворота в сознании стали томные взгляды и волнительные охи, сопровождавшие кота-демона в его пробежках по прямым и до сих пор разбитым улицам. Он на эти позывы не отвлекался, пока что. Будучи существом опытным понимал, что страсть финансово не подкрепленная, обычно скоротечна и заканчивается печально. Печали же решительно не хотел, поэтому принялся решительно приискивать себе место да такое, чтоб и хлебное и вольное. Трудно это оказалось без друзей. А где их то взять? Котов за низших почитал, демоны за полукровку держали, только что не плевались, ближайший кот-демон жил за три измерения, никакого от него толку, а от людей ничего, кроме дерганья за усы и накручивания на руку хвоста, отродясь не видел. Был еще конечно женский пол, но какая же тут дружба, одни сердечные чувства. Помаялся кот-демон побегал, попотел, однако недаром же столь высокое имя носил, где мытьем, где катанием, водкой ли деньгами, собрал все что нужно. Одним погожим осенним деньком прибил к своему домику табличку: