– Нет! Не знаю. Черт их дери эти роли. Ничего не знаешь, ничего не поймешь. Может и вот это роль, чужие слова говорю. А свои когда ж? Слова чужие, жизни чужие, все чужое, даже слезы. Свои то как же? Каждому человеку отмеряет бог слез. На Страшном суде смотреть будет. У кого целые все слезы, тот, значит, не плакал, не страдал, не радовался. Было ему и не хорошо и не плохо, камнем прожил жизнь бесчувственным. А камни в ад! У кого не осталось слез, значить людьми жили. Страдали, переживали, тревожились, радовались, было за кого, были люди любимые. Таких в рай направляют. А я сколько слез пролил, да без толку, чужие Почему так?
– Не знаю.
– Никто не знает.
– Это точно. Послушал я вас и решил рассказать. Никому не рассказывал, а вам расскажу. Все равно завтра расстреляют, да и вы похожи на меня.
– Это чем же?
– Сходные проблемы у нас. Если ваша беда в том, что вы не можете определить, когда вы и есть ли вы, то моя беда в том, что не могу понять какой я. Собственно для определения и пошел на войну. Чтобы точно узнать. Но это я вам с конца начал рассказывать. История вялая, без приключений особых, да и рассказчик я плохой, так что уж не обессудьте.
– Говорите, говорите.
– Это у вас роль слушателя?
– Она, но вы торопитесь, а то не успеете.
– Хорошо. Начнем с родителей. Хорошие были родители. Люди среднего достатка и такого же ума, степенные. Об уме я говорю не потому, что считаю будто сам умней, а для правда. Мой ум ничем не лучше. То, что родился я в их семье, было для меня исключительным везением. Не многие могут похвастаться таким же детством как я. Родители чрезвычайно меня любили, баловали, но в меру, дали приличное воспитание и растили человеком честным и порядочным, по своему образу и подобию. Учили уважать и любить старших, бога почитать, Родину беречь, о государе, в силу легкой фронды, не говорили. На день рождения дарили недорогие, но приятные подарки, приучали молиться по вечерам, уроки делать добросовестно и заранее, шалить в меру. Бить не били, лишь грозили в самых исключительных случаях. В общем, родители были люди примерные во всех отношениях и почему на столь добропорядочном дереве выросла гнилушка, это загадка. Впрочем, поначалу плод был очень даже ничего. Произрастая
среди родительской любви, был я на них похож и также любил. Похожесть моя заключалась в почти полной моей срединности. Средний мальчик в чистом виде. Шаг назад – посредственность, шаг вперед – умен. Я шагов не делал, крепко стоял на своем. Не глуп и особым умом не отмечен. И в остальном также. Ни высок, ни низок, ни толст, ни худ, не шалун и не тихоня, не лжец и не правдолюб. Середина на половину. Ни чем не увлекался, ни от чего не отказывался и верил, что люблю родителей, Бога, только появившиеся велосипеды, отечество и пирожные с кремом. Обычный набор для порядочного молодого человека, коим я несомненно являлся. Имел приятелей, из таких же семей. Многими родителями приводился в пример для своих чад, как образец спасительной уверенности во всех отношениях и если не радости, то уж спокойствия родителей. Дети меня за это недолюбливали, но были примеры и получше меня, каких не любили больше, так что и тут я был средний. И держался на этой позиции год за годом, лишь прибавляя соответствующие возрасту черты. Например стал играть в футбол, конечно же хавбеком и посматривать порнографические картинки, но в дом их не приносил. Мера блюлась во всем, даже в нескромных взглядах на нашу горничную, тоже весьма среднюю, но казавшуюся мне очень изысканной. Так вот и жил, ходил в гимназию, получал свои законные хорошо, немного играл в футбол и азартные игры, в нужное время молился и исповедовался, тратил карманные деньги на марки(покупать пирожные было стыдно, не маленький ведь) и фотокарточки(чтобы почувствовать себя матерым волком). Мечты конечно составляли особую статью. И пиратом бывал, но не жестоким и легионером, но христиан не обижал, добрым индейским вождем и опять же море благонадежности в меру разбавленного белокурыми пленницами, это уже возраст давал знать. Прыщи перли, голос ломался, но все по-прежнему, хорошо, уверенно и чуть пресно. Вдруг сон. Ни с того, ни с сего. Я много вспоминал потом день перед сном, предыдущие дни и ничего не нашел. Полностью беспричинный сон. Как землетрясение. Он и был для меня землетрясением, мое душевное спокойствие рухнуло как карточный домик и обнаружилась зияющая пустота, связанная с полным отсутствием знаний о себе. Но сперва сон. Идиотский, бредовый, страшный. Будто ночью в наш дом забрались бандиты. Почему-то первым делом они зашли ко мне в спальню. Огромные мужики в черных хламидах. Головы, похожие на тыквы, выпученные глаза, большие окровавленные губы, постоянно шевелящиеся. В руках топоры, наподобие мясницких, с широкими дугообразными лезвиями. Бандиты, не разговаривали, ходили по комнате, иногда рубая воздух. Скинули одеяло под которым я пытался спрятаться. Указали на меня пальцами. Скрюченными, толстыми, с грязью под ногтями. Я очень испугался и начал им улыбаться. Что-то испуганно лепетал. Они кивали головами. Я вскочил и пошел впереди них, ведя по комнатам, бегал перед бандитами как собачка, лебезил, паясничал, пытался рассмешить. Они мало обращали на меня внимания, занимались своими делами. Зарубили родителей. Раскидистые взмахи, чвяки, хрусты. А я лихорадочно рассказывал, как дерзил учителю истории. Потом они ходили и искали деньги. Я бегал и показывал. Они отшвыривали меня, но я не унимался. Уже собрались уходить, как вдруг заплакала моя маленькая сестренка. Радостно загалдели и бросились на крик. Я пошел на кухню. Там в шкафу, стояли пирожные в красивой хрустальной тарелке. Я скушал пару. Прислушивался к воплям наверху. Там рядом с сестренкой спала горничная и похоже ей сейчас было очень плохо. Пирожных можно было есть сколько угодно, матери то уже нет, но больше не хотелось. Подумаешь пирожные. Я нашел полбутылки красного вина. Не понравилось, но шикарно стоять широко расставив ноги, одну руку в бок, другой сжимал стеклянное горлышко, хлестать вино и не боятся пушечных ядер, тучами летавших рядом. Капитан. Хлопнула дверь. Я бросил одно пирожное в стену и посмотрел как оно сползает. Очутилось на полу и я пошел наверх. Сестренке отрубили голову, горничную насиловали. Я видел раз труп изнасилованной уличной женщины, здесь было также. Ночная рубашка только вместо платья. Пощупал из любопытства ее грудь. Не произвела особого впечатления, на картинках выглядела привлекательней. Пошел спать, предварительно взяв из тайника отцовскую заначку. Ее я не показал бандитам, деньги и мне нужны. Давно пора сходить в публичный дом. Пересчитал, выходило не плохо. Спрятал под подушкой и заснул. Крепко, крепко. Утром проснулся, хотел проверить на месте ли деньги. И вдруг почувствовал, как холодею от ужаса. И снова был тот, прежний, хороший мальчик. И я боялся думать, что произошло. Я прислуживался убийцам, не просто убийцам, убийцам моих родителей, которых я так нежно любил. Я потворствовал этому преступлению. Страх от гибели родителей и страх от себя. Моей сестренке резали горло, а я выкаблучивался на кухне, жрал пирожные. И тут я вспомнил, что никакой сестренки у меня нет. Я ведь один в семье. Был еще брат, умерший во младенчестве, а сестренки не было. Значит вранье сон! Я обрадовался, как никогда еще не радовался в своей сыто-спокойной жизни. Смеялся, напевал глупые песенки. Пока в голову не влезла одна язвительная мысль. Сон конечно вранье, но как бы я поступил, произойди подобное наяву. Пытался выдумать нечто с отцовским револьвером или тайным побегом в полицейский участок. Но чувствовал, что фальшивлю. И что вполне могло случиться и так, как я видел. Да подло, но откуда я знаю, что не подл? Я хороший, хороший! А где доказательства? Где подтверждения того, что я стрелял бы из револьвера или бежал в полицию? Можно было соврать себе, но я не хотел врать. Хотя не было также доказательств того, что я помогал бандитам. Кушал пирожные, щупал грудь убитой, считал деньги и думал о шлюхах. Так какой я? Рылся в памяти, искал доказательства, но их не было. Сытая, спокойная жизнь безо всяких испытаний. Я мог быть любой. Но все считали меня хорошим. А каким я мог быть в жизни похожей на протертый суп. Никаких проявителей. Утверждение, что я хорош, лишь смелая гипотеза, без оснований. Идем далее. А зачем мне быть хорошим? Неожиданная мысль, обескуражившая меня. Зачем? Ковырял отбивную вилкой. Слушал неспешный разговор женщин. Что остановит меня вонзить эту вилку не в свинину, а в горничную? Или даже мать. Что остановит? Я почувствовал себя как на льду. Нет опоры. Нет уверенности. Я любой и могу сделать что угодно. В смысле плохого. Вот девушка, с которой я часто встречаюсь, идя в гимназию. Подкараулить ее и изнасиловать. Конечно, она не ходит вечерами по улицам, она закричит, услышат люди. Но все эти причины не касались меня. В принципе я мог. Почему нет? Страх перед богом? Но моя вера в бога была аналогична привычке чистить зубы. Бояться его, это же глупо. Чего бояться, может его и нет. Тюрьма? Ну уж этого бояться совсем не стоит. Не найдут, а если и поймают, то закатать истерику, устроить на суде покаяние больной души, я преступен, как и общество. Не оправдают, так накажут не сильно. Тюрьма совсем не останавливала. А где же брать песочек для устойчивости? Родители. Они ведь воспитывали меня хорошим, они верят мне, как же я могу их обмануть. Могу. Что угодно могу. Если бы я имел доказательства, что хороший, тогда бы понятно. Хорошие в людей вилки не втыкают и девушек не насилуют. Живи хорошим и головы не ломай. Но вдруг подонок. Последняя мразь, гад. И сон тот вещий. Как же я могу жить по-прежнему: кушать, пить, спать, с родителями беседовать. Грандиозная подлость с моей стороны.
Доказательств жаждал. Чтоб разрешить все окончательно. Если хороший, то живу как жил. Плохой, ухожу и грешу на всю катушку. Убивать буду, грабить, насиловать, на всю страну прогремлю. Что мне терять если сволочь? Так хоть повеселюсь. Но определиться нужно. Проблема подтверждений. Где их сыскать в заштатном городишке? Где здесь огонь, вода и медные трубы, чтоб провериться и решить. Ну, воду нашел. Стал целыми днями у реки ходить, мечтал, что тонуть кто-то будет. Расчет простой. Если гад, то наплевать ему на тонущего. Буду ходить и смеяться, может и камень с набережной брошу. А если человек, то кинусь на помощь, несмотря на препятствия. И тут уж не отвертеться. Или, или. Станет ясной моя сущность и как жить. Только бы тонул кто-то и при мне. Даже бога об этом молил. Но долгое время безрезультатно. Уже и надеяться перестал, как однажды иду по набережной и вдруг крик. Парочка на лодке плавала и ухитрилась перевернуться. Парень за лодку ухватился, а девицу отнесло течением, путается она в платьях, явно недолго протянет. Публика шумит, но спасителей не видно. Время осеннее, холодновато. Понял я, что провидение Божье дает он мне шанс. И сейчас решается, как будет со мной. Скидываю сюртук, туфельки, через парапет скакнул и сбегаю по откосу берега, вымощенному камнем. Думал разбежаться, оттолкнуться сильно и красиво нырнуть. Так бы и было, да скользнула нога с мокрого булыжника. Кувыркнулся я в воздухе и ногами вперед вошел в воду. А там глыбы каменные навалены были, чтоб берег не размывало. Дикая боль и сознание потерял. Не утонул чудом. Около берега желающие спасать нашлись. Вытащили меня из воды захлебнувшегося. Хорошо доктор среди публики был, искусственное дыхание мне сделал, б чувство привел. На извозчике доставили меня в больницу. Там определили, что перелом ноги. Потом еще и воспаление легких началось. Родители несколько дней от меня не отходили. По голове гладили, хвалили за поступок, про украденные кем-то сюртук и туфли не вспоминали. Кухарка наша, баба Фрося, пироги мои любимые каждый день пекла, чтоб с пылу, с жару в больницу их доставляли. Девица, кстати, утонула. Когда вскрытие сделали, то оказалось, что беременная была. Появилось на парня подозрение и громкое дело вышло, все газеты писали. И про меня пара заметок была, что зря, дескать, пеняют на подрастающее поколение, вот какие молодцы есть. Не побоялся. Злые языки шептали, что сам бы плавать научился, потом лез других спасать. Но меня это не волновало. Так и не определил я себя. Бросился конечно, нырнул, но как камень попался? Может не случайно. Может во мне сволочь маскируется и прикрывается такими вывертами. Специально прыгнул неудачно, чтоб себя обмануть. И стал склоняться к тому что плохой. И хитрый. Почти решил. Подождал, пока срослась нога, залез дома на чердак, привязал к стропилам веревку, петлю сделал. Уже хотел вешаться, но про мыло вспомнил. Слышал, будто веревку нужно натереть им, чтоб скользила лучше. Спустился я в дом, а там, как на грех, ни одного целого куска. Обмылком обидно натирать. Сбегал я в лавку, купил там кусок цветочного, вернулся, записку написал, что прошу никого не винить. Об этом по дороге вспомнил. Полез на чердак, к петле, а в ней пучок травы какой-то висит. Баба Фрося подслеповатая, нащупала веревку, не разглядела и подвесила сушиться траву. Разобрал меня смех, а когда смеешься, то не до вешания. Решил жить. Подлец конечно, ну и что, будто мало на свете подлецов. Не первый и не последний. Из дома ушел, прибился к одной компании. Тогда уже время темное было, война идет,
бурления, сообразили некоторые, что в мутной воде можно и кита поймать. В компании тертые люди были, знали, где что брать. Я у них был на побегушках и для обмана. Вид имел ангельский, в городе том меня не знали. Часто играл мальчика из хорошей семьи, попавшего в тяжелое положение. Входил в доверие, затем в дома, узнавал, где ценности хранятся, наводил компанию. Вещий был сон, направление деятельности моей точно указал. Мне даже радостно было каждый раз доказывать какая я сволочь. Принимаю от людей чужих хлеб-соль, рассказываю о бедных родителях, убитых пьяными мужиками, слезу пускаю, голосом дрожу, а сам удивляюсь подончеству моему. Рыскаю, подглядываю, а через недельку наведывается компания, только вместо топоров револьверы. Плачут люди, кричат, проклинают меня, а я докладываю, указываю места, тайники. Так как сволочь я, то стал требовать долю в добыче. Деньги мне были не нужны, но ради соответствия вытребовал. Нужен я им был. Долю свою прятал в тайник и никак не мог придумать куда ее использую. Чтоб по сволочней. Так продолжалась моя деятельность несколько месяцев, чужих слез пролил я бессчетно и находился в полной уверенности насчет себя. Как раз послали меня в богатый дом, заводчика какого-то. Оделся я потрепанно, но чтоб видно было и о имевшихся лучших временах, историйку изготовил, самое каменное сердце растопившую бы, двинул в путь. Отец отстреливался, мать покончила жизнь самоубийством, чтобы не попасть в руки пьяным матросам. Я был ранен, но бежал. Ни у одного из этих дурачков не достало ума посмотреть следы от ран. Я специально врал, давал шанс. Но они не могли попросить меня показать шрамы, ведь это значило бы что они мне не доверяют. Охали, жалели меня, женщины щедро плакали, мужчины гневно сопели. А я узнал, что скоро из Москвы должен прибыть их богатенький родственник, хотевший переждать в провинции смуту. Приезжал он с семьей и драгоценностями. Ждал его, пошел на вокзал встречать. И увидел ее. В шубке, с сумочкой, улыбающаяся, красивая. Графиня. Она была невесткой московского родственника, она была потрясающа. Волосы блестящие черные волосы, кудрявые. Лицо. Да господи, всем она была необыкновенно хороша и описать я ее не смогу. Я был влюблен, я сочинял бредовые истории о том, как спасаю ее, хотя бы от тех же пьяных матросов, уношу ее на руках в милое гнездышко, где между нами вспыхивает любовь. Детали вспыхивания я знал слабо, компания не подпускала ко мне женщин, боясь что я могу разучиться натурально краснеть. Это был мой козырь, сильно конфузиться, краснеть, волноваться, люди верили ибо в их представлении бандиты хладнокровны. Я краснел, значит не бандит. Таким образом это мое умение берегли и к женщинам не допускали, хотя возраст заявлял о себе все сильнее. Я перестал ночью спать. Комната графини была недалеко и я тысячу раз представлял, как преодолеваю те несколько метров, открываю дверь, вхожу, испуг на ее лице сменяется радостью, протягивает ко мне руки и … Дальше ничего конкретного мне не виделось, но знал, что будет нечто прекрасное. Из ночи в ночь только и думал об этом. Практически не спал. Видя мои покрасневшие глаза, люди шептались о моих терзаниях за покойными родителями. Графиня была со мной обходительна, но как с ребенком, а я же был мужчинкой. Я еле скрывал последствия моего возбуждения при ее виде. Ее запах, когда она проходила рядом, я сходил с ума. Не мог без дрожи слышать ее голос. Странности мои воспринимались как последствия, душевной травмы и понимались людьми. Вдобавок я приврал, что графиня очень похожа на мою покойную матушку и все мои взгляды на нее, очень нескромные, проходили за сыновью любовь. Я прекрасно знал, что моим мечтам относительно графини не суждено сбыться, она ведь с таким жаром говорила о своем муженьке, где-то воевавшем против красных. Мне было тяжело, и вдруг я вспомнил, что подлец. Подлецу возможно было добиться осуществления моих желаний. Я встретился с людьми из компании и поставил условие, что она моя. Они приставили пистолет мне к виску и сказали, что когда речь идет о деньгах бабы не уместны. Я засмеялся, без меня они не могли проникнуть в дом и найти драгоценности. Угрожали убить, но я только смеялся. Они даже ударить меня не могли, ведь испортят мой вид и люди заподозрят. Согласились. Могли обмануть, но тогда конец нашему сотрудничеству, чего они не хотели. В договоренный день я впустил их в дом и, пока они разбирались с хозяевами, зашел в комнату графини. В руке держал ее револьверчик, который она искала. Будучи подлецом, сразу я предложил ей лечь на кровать, чтобы обойтись без применения силы. Она лишь смеялась. Она была сильная и думала, что сможет побороться со мной, но она не учла, что я долгое время общался с очень опасными людьми и кое-чему у них научился. Сначала ударил в солнечное сплетение, затем оглушил и связал. А когда уже можно было воплощать в жизнь заветные мечты, мне стало тошно. Вдруг почувствовал я, что делаю не то. Я уговаривал себя, что самое то, насиловать это для подонка первое дело. Но почему-то совсем не хотелось мне этого и было страшно стыдно перед ней. Бросил ей на лицо полотенце только бы не видеть ее глаз. И сообразил я, что может и не подонок. То есть жил несколько месяцев, как подонок, но вообще может и не подонок. Окончательная проверка нужна. Взвалил я графиню на плечи, через черный ход вынес на улицу, под чьей-то дверью положил, дернул звонок и убежал. В доме не мог ее оставить, она бы крик подняла и пулю получила. Взял я сбережения свои из тайника и залег на дно. Размышлял, что же мне дальше делать. Три дня размышлял, а тут пришла в город новая власть и объявила мобилизацию. Не достать им было меня, но я сам пришел. Подумал, что где еще человеку лучше проверятся, чем на войне. Просто и надежно. Пошел я на призывной пункт с необычайными надеждами в недели две-три окончательно определиться по своей сущности. Всучили мне винтовку, шинель и на передовую. Все идут на фронт, воют, а у меня глаза горят, счастливым себя чувствую, скоро узнаю.
Ошибался. Через две недели понял, что это тоже как мокрый камень. Ничего не узнаешь, ничего не определишь. Непонятно все. Взять атаку. Думал, что смелость нужна, мужество, чтобы из окопа и на пули. Шиш. Мало там мужества. Как посидишь несколько недель в грязи, вшах, на прелой пшенке, под обстрелом, то так тупеешь, что ничего не чувствуешь. Командуют вперед, идешь вперед, тебе лишь бы отстали. Притом не один идешь, а скопом, так и помирать легче. Что терять то? Маты, махру да грязище, не жаль. Скотом прешься на пули, все равно тебе. Какая тут смелость? Нет ее. И не определишь каков сам. Также и с раненными. Феде Краснову осколком весь живот выворотило, лежит на бугорке кончается. Лезть нужно, выручать его. Но ведь знаешь, что капцы Федьке, а тебя ждут уже, чтоб пристрелить, специально и Федьку не добивают. Орал он, матерился, потом на хрип сошел. Мухи уже рядом жужжат, слетаются. Дострелили мы его. И как на это глядеть? Чтоб он не мучался или, чтоб нам не лезть? Бог его знает. Так же и остальное непонятно на войне. Нет точного ответа. Насчет себя ничего я не прояснил. Видел, что сволота на войне процветает еще больше, чем в мирное время. Честный не прячется, честный тупеет и идет под пули. А сволота себя до окопов не допускает, по штабам, по тылам отирается, да по грабежу выступает. Они насчет грабежа мастера, как мертвых и живых. Расстреливают голыми, чтоб одежонку не испортить. Цветет сволота, это я уяснил, а про себя не нашел ответа.
– До сих пор?
– Да.
– Выходит, мы с вами двое, так себя и не нашедшие?
– Думаю не только мы. И вот слова бившего меня вспомнил – про самое дорогое. Лежал и припоминал, но не вспомнил. Кроме глупости одной.
– Что за глупость?
– Да так. Это еще в гимназии было. На уроке истории учитель диктовал перечень, не помню уж к чему. Диктует через запятую, то, это, руки, лошади, дальше пошел. А мне в голову прыгнуло это «руки лошади». И почувствовал я вдруг какую-то радость, будто с близким мне человеком встретился. Что-то нежное, трепетное, ласковое, чуть печальное в этом словосочетании. Руки лошади. Я повторял и плакал от счастья. Как лучший друг мне эти два слова были. Часто прятался в уголке темном и шептал, представлял эти самые руки лошади. Хорошо неимоверно мне становилось и плакал я от счастья. Руки лошади. Когда стал взрослеть, то стыдно было, так вот плакать. Потихоньку забывал я руки лошади, старался не думать о них. Мужчинка ведь, не плакса какая. Потом сон мне приснился и пошло поехало, пока не оказался я в этом сарае. Оглянулся, хотел вспомнить счастливые моменты. Много было хороших моментов, счастливые только те, когда думал о руках лошади. Тогда был действительно счастлив. Звучит как бред, но так и есть на самом деле. Два пустых слова, случайно услышанных слова, были моим счастьем. Они не могли быть счастьем сами по себе. Значит счастье во мне. Стоит только его найти. Совсем недавно понял, что и ответ во мне. Великое открытие. Понимаете, не нужны доказательства, зря я их искал. Все зависит только от меня. Кем захочу, тем и буду. То есть нет какого-то меня вообще, меня – основы, которой нужно соответствовать. Я могу быть кем захочу. Могу даже быть гибридом. Мне решать.
– Но должна же быть основа, песочек.
– У вас она есть?
– Меня нет. Я набор ролей не более того.
– А вы попробуйте задержаться на одной. Выберете посильную, сфокусируйтесь на ней и живите только ней.
– К сожалению, это невозможно. Потому что у меня есть не роли, а куски ролей. Маленькие куски. Я проживу несколько часов в куске и он закончится. А что дальше? Дальше я не знаю, как жить в этой роли. Что мне делать, о чем говорить. Вы имеете свою роль целиком и знаете, что любите, что ненавидите, как одеваетесь, чем интересуетесь и еще миллион мелочей. У меня таких знаний нет. Можно попытаться перенести известное в куске на остальную роль, но кусок мал и его содержимого мало для разъяснения роли. Кусок кончится и мне предстоит прекращать жить или перепрыгивать на другой кусок как я делал до сих пор.
– Неужели вы не видите продолжения куска?
– Нет. Я проживаю его и впереди пустота. Мне срочно нужна другая роль или сходить с подмостков жизни.
– Завтра вам помогут сойти с подмостков.
– Уже можно сказать, что сегодня.
– Кстати, приготовьтесь поработать перед сходом в роли землекопа.
– Зачем?
– Копать могилы. Для себя, медсестры и меня. Я с поломанной ногой вряд ли смогу помочь.
– Значит последняя моя роль – роль копателя могил?
– Нет. Самая последняя, это роль умирающего. И самая короткая. Боитесь смерти?
– Я уже не раз умирал, так что мне не привыкать.
– Но на этот раз по настоящему.
– Все разы для меня настоящие. Меня вешали, рубили, жгли на кострах, убивали многими другими методами. Умирал и сам, от болезней или от старости, несколько раз совершал самоубийство и рождался вновь.
– Но теперь не родитесь.
– В вас говорит зависть. Вам умирать навсегда, а мне жить навсегда. И вы уже меня ненавидите. Так же? Молчите. Значит правда. Я понимаю вас, обидно, очень обидно умирать навсегда, но что поделаешь, такова ваша участь, участь одноразового артиста, мелкого фигляра, сиюминутной звездочки. Другое дело я. Жизненный артист. Вечность мой дом. Впереди меня бесконечность. Я чувствую вашу ненависть и я умолкаю. Злитесь, кусайте себя за локти, чувствуйте свое ничтожество по сравнению со мной. Вы еда для червей, я сама вечность. Вы исчезнете, а я буду…
Дружно загрохотали где-то пушки. На дворе начался переполох, забегали люди, конское, ржание, горох винтовочных выстрелов.
– Кончайте их и уходим!
Отпирают дверь. Шепот над ухом.
– Я тоже их полюбил, ничего не припомню более нежного. Руки лошади, это символ жизни. Я хочу жить. Я буду шептать и выживу. Я знаю и плачу. Руки лошади, руки лошади, руки лошади. Это как мать и как возлюбленная и как лучший друг. Руки лошади, руки лошади, я выживу!
Ругань, наконец-то дверь распахнулась. Несколько выстрелов.