Темные тропы
Шрифт:
ГЛАВА 8
Последние лучи солнца окрашивали в алый цвет снежные вершины Каладрии. В течение почти четырех дней не переставая шел снег, отчего единственная тропинка, что вела в монастырь, стала непроходимой.
Шестэн жил в скромной монастырской гостинице, куда монахи селили тех, кто не пребывал в симбиозе с Каладром. Ему было тридцать четыре года, он родился в селении, расположенном на северном побережье, и с раннего детства обладал очень своеобразным даром.
Он понимал язык птиц.
Уже в пять лет он, охваченный волнением,
Отчаявшийся отец в поисках выхода доверился своим близким, соседям и, на всякий случай, дальнему кузену. Трубадур по призванию, этот человек в свою очередь упомянул о ребенке в одном монастыре, где ему дали приют. Услышав об этом, старый монах тотчас схватил свой посох и пешком направился в деревню, чтобы взять этого ребенка под защиту.
В разных частях страны были и другие, такие как Шестэн; и с давних пор монахи принимали этот подарок Каладров, чтобы послужить делу странноприимства, бывшему душой их земли. Над колыбелью таких мальчиков и девочек склонялись Хранители и, в силу неких мистических причин, наделяли их этим даром. Шестэн не знал закона Хранителей, но охотно признавал его необходимость. По правде говоря, он никогда не испытывал разочарования, и с недавних пор уже другие дети приходили к нему учиться, в свой черед овладевать этим даром.
Шестэн поднялся до рассвета. Он никогда не ощущал тесноты четырех стен своей кельи, одной и той же вот уже почти двадцать лет. Он любил ее простоту и в конечном счете ничем не дорожил, кроме большого кованого ларя, в котором он хранил свой письменный прибор. Поскольку, несмотря на царивший снаружи ледяной холод, в его комнате сохранялось приятное и мягкое тепло, он спал раздетым. Не набросив на себя одежды, он подошел к слуховому окну, выходившему на обитель. Сквозь просвечивающую ткань занавески он заметил бледные силуэты нескольких монахов, собравшихся в углу двора. Это были те, кто оканчивал долгую и трудную ночь дежурства у изголовья пациентов лепрозория.
Он направился к своему ларю и бережно извлек из него письменный прибор черного дерева. Шестэн был скриптором монастыря, и эта работа наполняла его гордостью. Как поклонник совершенства, влюбленный в тонкости возвышенного языка Хранителей, он любил это долгое сумерничание в компании монахов и белых птиц, пристроившихся у них на плечах. Склонившись над своим пергаментом, он слушал и тонким почерком записывал щебетание птиц. Ему необходимо было с наивозможной точностью переложить мысли монахов, давших обет молчания и уже выражавшихся не иначе как передав свои мысли птице, с которой они делили хлеб насущный.
Шестэну был открыт доступ к самым сокровенным тайнам монастыря.
Шестэну не хотелось обменять эту полноту жизни на монастырское существование. По этой причине он отказался жить внутри монастыря и не собирался менять свое решение. Эта независимость давала ему возможность каждое утро совершать долгую безмолвную прогулку по заснеженной дорожке, огибавшей крепостную стену монастыря, и поддерживать с пролетающими мимо птицами сердечный и часто откровенный разговор.
С недавних пор он завел обыкновение встречаться со старым беркутом, который усаживался на карнизе задней стены монастыря. Еще одеваясь, Шестэн надеялся, что птица в очередной раз прилетит на свидание и воскресит в памяти свои величественные полеты вокруг каладрийских вершин.
Он закончил свои приготовления, надев широкий плащ, подбитый мехом горностая. Это был подарок умирающего, последнюю волю которого он принял; одеяние с широкими рукавами предохраняло его от холода, а когда дул сильный ветер, позволяло защитить лицо накинув капюшон.
Он ухватил ремень футляра, в котором хранился его письменный прибор, перекинул его за спину и вышел из комнаты. В коридоре его ждали двое – наемники, которые днем следовали за ним повсюду, а ночью бодрствовали, охраняя его сон. Он сопротивлялся, когда монахи убеждали его принять эту личную стражу, но это была плата за то, чтобы жить вне ограды монастыря. В конце концов он привык к их присутствию или, скорее, привык забывать о них, настолько они умели быть незаметными.
Эти двое наемников, родом из Долин Пегасов, бы-. ли близнецами. У обоих был одинаково смуглый цвет лица, золотистые глаза и седеющие волосы, заплетенные в толстую косу. На своих массивных телах они носили кристаллические доспехи, разновидность кольчуги, сотканной снежным пауком. Эта тварь обычно располагалась на волосах своего хозяина, а ее лапы обвивались вокруг косы. Шестэн никогда не видел ее за работой и, несмотря на гадливость, которую ему внушали пауки, был бы не прочь поглядеть на их медленную работу на теле пегасинцев.
Шестэн сделал им знак рукой, на который они ответили легким кивком. Общение между скриптором и двумя его телохранителями сводилось к утреннему обмену приветствиями. Шестэн пробовал разбить этот лед, но оба наемника быстро дали ему понять, что их отношения никогда не выйдут за рамки служебных обязанностей. Он с этим охотно смирился, считая своим долгом сохранять независимость.
Более не уделяя им внимания, он прошел коридором в кухню, с наслаждением втягивая ноздрями знакомый запах слоеных пирожков.