Темные тропы

Гэбори Мэтью

Феодор, гостиничный повар, превосходно знал привычки своего постояльца и никогда не забывал приготовить лепешки, чтобы тот мог их жевать по дороге. Шестэн нашел его у плиты, где повар натренированной рукой отправлял их подрумяниваться в горячем масле. Скриптор поздоровался с ним и вытянул шею, чтобы заглянуть в печь.

– Грушевый мармелад, – сказал он, восхищенно втягивая носом аромат.

Феодор улыбнулся ему с видом заговорщика и выложил лепешку на белую салфетку.

– Тебе понравится, – сообщил он.

Ему еще не исполнилось двадцати лет, и у него было приветливое лицо, светлая бородка и прямой взгляд.

Шестэн не заблуждался, считая его единственным другом, которого он мог найти себе в этих горах.

– Ты вернешься к ужину? – спросил Феодор, бросив рассеянный взгляд на пегасинцев.

– Не знаю. Я встречаюсь с архивариусом Драконов. Возможно, мы останемся в монастыре.

– Я думал, что дороги отрезаны, – возразил, нахмурившись, повар.

– Он пришел с пилигримами.

Феодор вспомнил о буре, которая шумела всю ночь, но предпочел не продолжать разговор. Думая о людях, которые способны отправиться в путь используя разряд молнии, он испытывал смешанное чувство, нечто между страхом и благоговением. Молнии пилигримов регулярно ударяли в окрестные горы. Порою он не засыпал до зари только ради того, чтобы не пропустить эту вспышку бледного света молний, прорезывающих горизонт. Он пробовал представить себя там, внутри, вообразить себе, как человеческое тело может уместиться в росчерке света.

Все это было выше его понимания. Он что-то буркнул себе в бороду и аккуратно завернул в салфетку обжигающе горячую выпечку.

– Спасибо, – сказал Шестэн, отправляя лепешку в широкий карман своего плаща.

– А им? – спросил повар, дернув подбородком в сторону двух наемников.

– Ничего… как обычно, – пробормотал Шестэн. Феодор ответил чем-то вроде сердитого урчания. Он не видел, чтобы эти два пегасинца хотя бы раз оказали честь его кухне или просто воспользовались его припасами. Как мог бы он доверять двум таким детинам, которые не едят вообще или прячутся, когда это делают?

– Следует остерегаться этих парней, – процедил он сквозь зубы, взяв под руку своего друга и увлекая его в сторону входной двери. Остановившись на пороге, он добавил серьезно: – Они едят только насекомых, если отыщут.

– Конечно… Впрочем, – сказал Шестэн с выражением полного согласия на лице, – мне определенно кажется, что их пауки каждое утро меняются.

Феодор сморщился, искоса взглянув на наемников.

– Ты шутишь? – прошептал он.

– Приглядись, – коварно посоветовал ему скриптор, запахивая полы своего плаща.

Царивший снаружи мороз ожег ему лицо. Он набрал полные легкие воздуху и прислушался, стараясь уловить неслышный говор окружающей природы. Он любил эту мелодическую звуковую мозаику, эту совершенную гармонию мира, оберегаемого и погруженного в дремоту под своим зимним покрывалом. В подобные минуты он чувствовал, как отступают любые тревоги, оставляя место лишь ощущению полноты жизни, не сравнимой ни с каким другим впечатлением. – Он подмигнул Феодору, который посторонился, пропуская двух наемников, тихо закрыл за ними дверь и, аккуратно ступая, пошел по дорожке, огибающей монастырь.

Тропинка мягко спускалась вниз, ограниченная справа старой каменной кладкой и слева высокими заснеженными соснами. Он шел, высоко подняв голову и заложив руки за спину, на дюжину локтей впереди телохранителей.

Сразу за поворотом ограды, у ее восточной стены, он остановился

и поднял глаза. Он зажмурился, защищаясь от резких лучей солнца, затоплявшего соседние вершины, поморгал глазами и стал искать в небе беркута.

Птица появилась, паря с распростертыми крыльями, и с ликующим криком устремилась к скриптору. Шестэн вытащил еще горячий подарок от Феодора, положил на ладонь и отогнул другой рукой углы салфетки, приглашая своего друга разделить с ним завтрак. Поняв приглашение, беркут опустился на стену и пододвинулся к плечу Шестэна. Скриптор улыбнулся, разломил лепешку и поднес кусочек к клюву птицы. Беркут нагнул голову, чтобы ухватить его, и вдруг яростно забил крыльями. Шестэн вскрикнул от изумления и почувствовал за своей спиной бегущих к нему пегасинцев.

– Не подходите! – приказал он, подняв руку.

Наемники замерли на месте. Птица медленно помахивала крыльями, стараясь держаться над скриптором, но не издавала ни звука, вытянув голову к небу.

– Что происходит? – спросил Шестэн. – Что ты почуял?

– Падаль, – ответила птица. – Харония. Сердце у Шестэна сжалось, и он взглянул на наемников.

– Это невозможно, – сказал он. – Они не могут прийти в Каладрию, ты это хорошо знаешь.

– Падаль, – снова крикнула птица.

– Мессир Шестэн? – окликнул его один из наемников.

– Не беспокойтесь… – отозвался он. – Это странно. Он как будто почуял приближение Харонии.

В ответ на это пегасинцы вынули из чехлов кинжалы, выточенные из цельного кристалла, и встали по обе стороны от скриптора.

– Мессир Шестэн, стоило бы вернуться.

– Нет, подождите. Я хочу понять. Нет никаких оснований для…

Внезапно в ледяном воздухе раздался звон монастырского колокола. Все трое застыли. Потом они повернулись к стропилам колокольни, где колокол начинал свое медленное раскачивание, чтобы поднять по тревоге монахов.

– Да защитят нас Хранители, – прошептал скриптор.

В течение прошедшего года колокол звонил всего шестнадцать раз, и Шестэн точно знал почему.

– Возвращаемся, – сухо бросил он, поправляя ремешок своего письменного прибора.

Ему не удалось послать прощальный привет беркуту. Птица исчезла, напуганная запахом мертвечины.

Отцы настоятели монастыря собрались в самом центре обители. Что до монахов, те оставались в стороне, собравшись в молчаливые группы в крытых галереях.

Старейшин, в чьих руках была судьба монастыря, было легко узнать по прямоугольным патриаршим бородам. Восседая в высоких сердоликовых креслах, вкопанных в землю, они расположились вокруг центрального фонтана, держа на плече Каладров.

Каждый Хранитель искрился в свете зари, и Шестэн замер, восхищенный излучаемым ими благородством. Похожие на дождевестников, они отличались от них величиной – около пяти локтей, – длинной тонкой шеей и в особенности змеевидным хвостом. Широко открытый чешуйчатый зев касался рта настоятелей. Этот хвост, бывший продолжением тела Хранителя, обвивался вокруг шеи своего хозяина, прежде чем приникнуть к его губам. Многих посетителей приводило в смущение это столь противоестественное лобзание. И это чувство еще усиливалось, когда они узнавали, что змеи слиты с губами отцов настоятелей навсегда. Человек и его Хранитель составляли единое целое, и от этого зрелища собеседникам часто становилось не по себе.