Террористка

Самоваров Александр

— Ты тоже, — откликнулась Оля.

И все-таки она была рада, когда осталась одна. Она легла поверх одеяла, вытянула ноги. За окном было осеннее солнце. Грустная осень. И весь год был грустным. Конечно, она встретила Станислава и полюбила его, но он сам сказал, что женщинам не бывает с ним хорошо, и сказал правду. Выгорела часть души этого человека. Потому он и беспощаден к себе и другим. Потому и она с ним, а не с другим мужчиной.

Оля сразу выделила его. Чуть выше среднего роста, отставной подполковник

с седыми волосами и спокойный до равнодушия. Она спросила его однажды, почему он так спокоен. Он отшутился. Сказал, что чувствует, что ему осталось жить три дня и решил эти три дня не волноваться.

Потом он вышел на лестничную площадку покурить. Это было в недостроенном доме в Тирасполе. Она вышла за ним и села рядом. В разлом стены было видно звездное небо.

Она взяла его руку в свою и сказала:

— Слушай, ты не погибнешь. Я чувствую.

Он промолчал.

Ребята к ней относились по-разному. Когда она появлялась в окопах, ее любили. Когда сидели вот так за столом, вспоминали, что она баба. Но Станислава они уважали, и поэтому она могла быть спокойна за него и за себя.

Но в первую же ночь, став ему близкой женщиной, она почувствовала, насколько показное его спокойствие.

— Я ненавижу их, — сказал он. — Я ненавижу политиков.

— Я их тоже ненавижу, — сказала Оля.

И она рассказала Стасу, что сделали с ее сестрой в Душанбе.

— Не сказать, что я любила ее, мы вообще троюродные и виделись всего несколько раз, но когда она приехала и рассказала… я в тот день переродилась. И знаешь почему, — Оля прижалась к жесткому плечу мужчины, — потому, что у меня муж офицер. И он спокойно выслушал весь рассказ от начала до конца.

— Офицер, — усмехнулся Стас, — для меня это слово многое значило раньше.

— И для меня. У меня отчим — морской офицер. Ты знаешь, я росла, как мальчишка. Но потом ушло время золотое, я превратилась в девушку со всеми вытекающими последствиями. Замуж вышла за красавца-лейтенанта. И тогда, после рассказа сестры, у меня была истерика. Я хлестала его по лицу и кричала, чтобы он ехал туда, в Душанбе, и мстил. На следующий день он подал на развод. По-моему, он был рад отделаться от меня, я давно бесила его, как он говорил, своей принципиальностью.

— От меня тоже ушла жена, — равнодушно сказал Станислав, — мы, добровольцы, почти все одинокие волки.

Он очень мало рассказывал о себе. Служил в спецназе, совершил тяжелый проступок, был отдан под суд, бежал и вот теперь воюет на просторах СНГ. Она долго пыталась выведать у него, что за проступок он совершил. Стас отвечал, что для нее же лучше, если она меньше знать будет. Но в конце концов рассказал, что собственноручно пристрелил троих в Карабахе.

— А за что под суд? — спросила Оля.

— Все правильно, в армии должна быть дисциплина. И офицер должен действовать по Уставу.

Тогда я и понял, что перестал быть офицером.

Потом она поехала за Станиславом в Абхазию. Но он, отвоевав месяц, решил заняться чем-то другим. Чем — ей не сказал. Просто объяснил, что вся эта стрельба — забавы для мальчишек. Серьезные люди должны искать другие пути к спасению России. Вообще он очень редко говорил высоким стилем. И его слова о спасении России означали одно: он решился на что-то очень серьезное.

Он переехал в Москву. Оля ездила к двум его знакомым в Севастополь и передала им, что Стас хотел бы их видеть. И сейчас он был где-то рядом. Но еще до отъезда он спросил, не знает ли она кого из воротил бизнеса. Оля засмеялась, ответила, что подобными знакомствами не обзавелась, но вспомнила, что у отца в прошлом году познакомилась с очень красивым мужиком по фамилии Дубцов. Про него говорили, что он богат.

— После Севастополя поедешь к папе и продолжишь это знакомство, — сказал Станислав.

5

Оля проснулась в семь часов вечера. Этот второй сон принес ей облегчение, и, наверное, она не кричала во сне, потому ее никто и не будил. В соседней комнате жужжали низкие голоса мужчин. В шкафу у нее был собственный ящик для одежды. Она достала джинсы и теплый свитер.

В большой комнате за круглым журнальным столиком сидел отец и двое мужчин. Пили пиво. Один из мужчин — гигантского роста, что было заметно даже когда он сидел, в бархатном потертом костюме, — тут же поднялся ей навстречу и поцеловал влажными губами руку, пристально заглянув в глаза.

— Вы укололи меня бородой, — сказала Оля.

— Лебедев Константин.

Второй собеседник отца с красным лицом и в красной рубахе, подпоясанной черным кушаком, только привстал со своего места, кивнув головой:

— Ангелов Василий.

Оля присела в реверансе.

— Какая вы красавица, — пророкотал Лебедев и тут же сел на место, обратился к Ангелову: — Вы там в Болгарии ничего не понимаете, почему это мы, русские, обязаны спасать славян? И сербы тоже… Разговаривал с одним художником, а он мне — Россия нам должна помочь. Как все хорошо — вы плевать на нас хотели. Как плохо — выручайте, братья.

— Ну-ну, Костя, — похлопал гиганта по плечу Дориан Иванович, — Василий же не говорит, что Россия должна.

— Прямо так не говорит, — вскипел Лебедев, — а на морде у него написано…

— Не смей мой светлый лик называть мордой, — спокойно сказал болгарин почти без акцента, — и не тебе ж спасать придется.

— Да от кого спасать-то? — не унимался Лебедев. — Ваше быдло, как и наше, только об одном и мечтает — жить как в Америке. Вот по их заявкам все и делается.

— Не упрощай, не упрощай, — опять вмешался Дориан Иванович.