Террористы
Шрифт:
Едва они поднялись по лестнице, и вышли из котельной, как обнаружился еще один – чернявый юноша, то ли грузин, то ли узбек, в общем, похожий на валета пик, во фраке с оторванным рукавом. Его сторож принял за студента. Студент просверлил помещение глазами, как бы давая понять, что не понимает, как он мог оказаться среди этих труб, насосов и вентилей.
Не успел Егор отойти, как из угольного склада выпорхнула дама, молоденькая, лет двадцати, вся в кротовом меху. Из-под шляпы выглядывали собранные в пучок волосы. Лицо красивое, кареглазое, дерзкое,
К вечеру, обдумывая эти дикости, Егор так напился, что к нему снова пришла ехидна.
Но, во-первых, это не наше дело, а во-вторых, здесь не место данным подробностям.
Глава 18. ИНВЕСТОР ПРИБЫЛ
Германская Империя, предместье Мюнхена, 1911 год
Что касается штабс-капитана Ландо, то он вернулся из Шлиссельбурга с чувством выполненного долга. Отряд корректировщиков уже в будущем и адаптируется.
Он хотел привычно отправиться в ангар, но заметил, что на дороге, огибающей летное поле, показалось авто, поднимающее клубы пыли. Ошибиться он не мог: конечно, это был «Форд» Савинкова.
Руководителя Боевой Организации партии эсеров удивляло, с какой любовью рассказывал ему Ландо о самолете. И относился к нему как к живому существу. Корпус он называл телом, крылья – руками, а мотор – сердцем. О двигателях «Антуанет»: нет у них души, железные истуканы.
Савинков едва убедил ЦК, что не позже конца лета воздушная акция против царя станет возможна. Он привез еще десять тысяч немецких марок. Если уж дело с аэропланом затягивается, не лучше ли купить автомобили для метальщиков бомб? Или взрывчатку. Русский динамит ненадежен, приходится возить из Европы.
– Мой друг Каляев тоже слыл романтиком, пока его не повесили. Организация почти разгромлена, а вы тут одухотворяете железки, – ворчал террорист, выкладывая перед штабс-капитаном бандерольки, туго перевязанные шпагатом.
Максим распаковал одну.
Купюры были мелкие, будто собранные на паперти. К ним Савинков присовокупил также столбики монет, завернутые в пергамент.
– Поскольку деньги партии, – сказал Савинков, – то конкретно, когда будет готов аэроплан? – Очень строго спросил, по-военному, как фельдфебель-прусак рядового необученного.
Ландо провел пальцем по купюрам.
– Через месяц испытания. Вылетать можно в начале сентября.
Савинков скрестил руки на груди и зажмурился от удовольствия.
– Великолепно!
– Я завтра же оповещу рабочих, – добавил Ландо. – Зарплата приехала, обрадуются, прибегут как миленькие. Кормить их будет Фридрих.
– И не жалейте денег, – сказал Савинков. – Если нужно, найдем еще.
Террорист настолько воодушевился, что не удержался, стукнул кулаком по фюзеляжу, едва не проломив обшивку, задергал ниточкой усов и демонически запел «Оду радости» по-французски.
Когда они выбрались из ангара, день разгорелся.
В вышине пели неизвестные
Предыдущий разговор о деньгах и заказе обоим казался досадной необходимостью, которая, наконец, миновала. Ландо уселся на траву, прислонившись к стенке, пахнущей жарой и охрой. Савинков замер, скрестив руки на груди, как Наполеон.
Отсюда почти до горизонта простиралось аэродромное поле, открытое ветрам, и зною, и баварской зиме с ее туманами и изморосями.
В непогоду поле делалось бурым, небо нависало низко, и, казалось, вот-вот появятся крестоносцы с гортанными криками перед походом на Иерусалим.
Но вообще-то пейзаж казался Савинкову унизительно чужим.
Ему казалась чужой рано выцветшая трава. Хотя она тоже наполнена жуками, муравьями и другими тварями. Как в России. В сырую погоду дождевые черви также выползают проверить, не погас ли божий свет.
Но как далеко до ростовской степи!
Год назад его друзья-казаки снарядили лошадей, и они поскакали. День ехали, а степь все не кончалась. Спешились, чтобы пропустить по стаканчику, снова поскакали, а степи все не было конца. На третьем или четвертом привале казаки напились, стали твердить его благородию о земле да воле, о Пугачеве с Разиным.
А еще говорят, что русская бескрайность вызывает жажду свободы. Ничего подобного. Ощущение, что земли много, толкает лишь к одному: – к бунту и уголовщине.
Савинков прислушался, и понял, чего ему не хватает, – именно стрекотания кузнечиков.
От этого стрекотания Борису Викторовичу становилось печально, и сердце сжималось от неизбежности судьбы.
Пресвятой батька Николай! Уж и стрекотание стало знаком родины. Тема для господ почвенников: русское поле и национальный характер.
А у немцев что? Куда ни ступи, упрешься в шлагбаум и услышишь «хальт». Желание прополоть и вылизать любую клумбу, уставить подоконники цветочными горшками рождает шашечный порядок в головах, психологию газонокосильщиков, киоскеров, разносчиков молока, кондукторов, готовых карать за отсутствие билета смертной казнью.
Нет, ему вовеки не понять эту, без единого бугорка, поверхность: биллиардный стол. И утрамбованную паровыми катками дорогу вдоль аэродрома. И ровные ряды лип по обеим ее сторонам. И вымощенные камнем канавы, благодаря чему и в распутицу сухо. И, вообще, весь этот санитарный орднунг, завидный, непостижимый, но почему-то отвратительный русской душе.
К черту немцев! К черту слабовольных кадетов и сумасшедших эсдеков с их социализмом от Моисеевых заветов! Скоро отсюда взлетит чудо-аэроплан гениального Ландо, чтобы навсегда покончить с самодержавием. Россия вздохнет, придумает себе Конституцию и заживет в благоденствии. Историческое событие. Очевидно, следует увековечить бомбометание, продумать фигуры на постаменте.
Ландо молчал, потому что в этот момент ему хотелось забить косяка. У него щекотало внутри. Он даже привычно похлопал рукой по карману, в котором носил кисет с анашой.