Террористы
Шрифт:
Божий свет проникал через пен, и Корсунский вспомнил, что такое уже было у него в пустыне Кара-Кум, на коллекторах орошения, где радушные туркмены пригласили посидеть внутри грота, за струями водопада, выпить и закусить шашлыком из запретной для мусульман свинятины. От ниспадающих потоков создавалась водяная пыль, было прохладно, хотелось петь от водки и счастья.
Но в мыльной пене он задыхался от вони из-за тараканьей отравы, смешанной с порошком и утробными соками старика.
Наконец, Крыс услышал хлюпанье, пена раздвинулась,
– Ильюха, ты жив?
От страха и беспомощности Корсунский забыл русский, а также английский, и запищал:
– Фьюить, фьюить!
Кондратий схватил зверька за шкирку, понес в ванну, прижал его уши пальцами и пустил воду.
Хотя это было в высшей степени унизительно, крыс не ерзал, не шевелил лапами, а лишь фыркал и пару раз чихнул. Дед вытер питомца, отнес в хлебницу и положил сушить под лампау. Сам же, матерясь и охая, принялся соскребать с пола грязную жижу, в которую превратилась осевшая пена, мыть дырявый линолеум.
При этом оба молчали. Крыс – из-за переживаний, что дед мог запросто увлечь его за собой в могилу. Кондратий – от досады, что снова не умер.
В гнетущей тишине раздался его голос:
– Слышь, Ильюха, может я особенный? Если этой дряни в суп накапать, целый полк отравиться может. А мне хоть бы хны. Даже живот не болит… Разве что прихмелел.
– Видать, отрава просроченная, потеряла силу, – предположил Крыс.
Дворник вздохнул.
– На этикете написано, годности еще на месяц.
– Тогда вы, наверное, вампир, – дерзко заявил Крыс, которому надоело перманентное самоубийство старика. – Здесь одно поможет: голову долой и кол в сердце.
Кондратий расстроился. Он кое-как домыл полы, отжал зловонную тряпку, бросил в ведро, захлюпал носом. На бельмоватых глазах блеснули слезы.
– Я же к тебе со всей душой, Крысюнушка! Встаю чуть свет, иду в мусорку витамины тебе искать! Обрезки колбасные, сыр костромской, просо, отруби диетические. А ты!.. Ты!..
Возможно, впервые Крыса проняло. В груди его будто раздвинулись скалы, и там замерцал огонек стыда. Он разгорался, озаряя крысиную душу сладким состраданием, чего Корсунский никогда не испытывал, потому что никого не жалел. Однако духи поганые не хотели отдавать Крысу ни этой пещеры между скал, ни огонька, поэтому он сказал:
– А вдруг, вы, дедушка, есть нечистая сила? Тогда как быть?
Козлов мрачно плюнул и промолчал.
– Ф-р-р-дю-у-у! Мух-мыр-лу-у! Чав-чав! – резюмировал Корсунский на крысячем языке.
Козлов не знал, что смерть его долгожданная, смерть-матушка, смерть-избавительница задерживается не случайно, а в связи с другими событиями. Весьма, впрочем, отдаленными. Но теми, что уже внесли изменения в пространственно-временной континуум.
И вам тоже бесполезно спрашивать автора: какая связь между заточением крыса и тем фактом, что за восемьдесят девять лет до этого террорист Савинков привез на немецкий аэродром бомбу для русского царя?
Хотя не вредно заметить, что Козлову в 1911 году, – о чем пойдет речь в следующей главе, – было уже за шестьдесят. Служил он грузчиком в бакалейной лавке, ненавидел революционеров, повязался с «Черной сотней». По воскресеньям надевал рубаху, шел в церковь, оттуда – евреям стекла бить, дальше в трактир. Мечтал удалиться в губернскую глухомань, землицы подкупить, обзавестись домашней скотиной.
Перед семнадцатым годом – и удалился, и подкупил, и обзавелся.
Хотя все по-другому вышло.
Глава 20. ПРЕЗЕНТАЦИЯ
Германская Империя, предместье Мюнхена, 1911 год
Бомбу Ландо оглядывал без удовольствия, но с инженерным волнением. И было любопытно – каким образом Савинков протащил адскую машину через границы, какие взятки совал таможне?
Эсер, поглаживая металл, восклицал:
– Взгляните, Максим Павлович, на это чудо техники! – Он чувствовал себя именинником. – Вы любите одухотворять механизмы. Что вам эта бомба напоминает?
– Не что, а кого, – отвечал Ландо. – Жирную свинью! Отвратительную свинью, которая обожралась порохом и динамитом, и вот-вот треснет от самодовольства!
– Не треснет, – задорно возразил эсер, – я взрыватель вывинтил. Но причем тут свинья? Не напишут же в газетах: надысь его императорское величество приказали долго жить после удара свиньею? Хе-хе! Нет и еще раз нет! Взгляните на изгибы этого тела, на голову, на хвост! Не кажется ли вам, что это ангел мести?
Он подбоченился и стал рисовать для Ландо картину покушения. Попросил его вообразить раннее утро в Царском Селе. Отличная погода, солнце, ничто не предвещает угрозы… Царская семья сидит за чаем… И вдруг – страшный вой.
Императрица подбегает к окну – к небе синий аэроплан, который стремительно пикирует на дворец. Всеобщее замешательство, даже паника… Но поздно, поздно! Грохот!.. Срываются с гвоздей картины, рушатся стены, сыплется позолота, падают балки и колонны. И погребают под собой не только ужасного царя, но и все прошлое России.
Бомба, затаившись, лежала на козлах в ангаре, словно бы тоже слушая фантазии террориста.
– Признайтесь уж, сударь, – сказал Максим, – что вы совершили понюшку до моего прихода?
Эсер замахал руками, как мельница крыльями.
– Что вы, можно ли одурманивать себя перед летным испытанием? Клянусь, ни щепотки!
– Значит, вы поэт. Овидий жалкий школяр!
Савинков настороженно замер.
–А ведь вы почти попали в точку. Как думаете, чем я занимался в Париже?
– Наверное, планировали очередное покушение, – съязвил штабс-капитан. – Уж не кайзера Вильгельма хотели торпедировать?
Савинков не обиделся.
– Не угадали! Сочиняю роман. Называется «Конь бледный». Думаю, очень будет знаменит. В. Ропшин – мой псевдоним.