Террористы
Шрифт:
– Правильно! Какой в этом смысл? – убежденно проговорил Каляев. – Имеют ли отношение мракобесы к Богу? Целование креста на эшафоте – разве не лицемерие? Счастье заключается в другом: умереть за свободную Россию.
Бурцев покачал головой.
Женщины переглянулись.
– Господин Ландо, – спросила Коноплянникова, пока внизу бубнили приговор, – нас тоже когда-нибудь убьют?
– Отставьте, Зиночка, – цинично заметил Зубатов. – Неужели, связав судьбу с террором, думаете, что вас наградят орденом Святой Великомученицы Екатерины? Ведь вам объяснили:
– А вон и Филиппов пожаловал, – прокомментировал Бурцев, указав рукой в сторону виселицы.
– Булочник? – Леонтьева неуместно хихикнула . – Обожаю его калачи.
Моя Таня так бы не шутила, подумал Максим. Значит, точно не моя. Иное трансцендентальное воплощение. Совсем не та Таня!.
Бурцев мрачно покосился на террористку.
– Это не булочник, это знаменитый палач. – И, обратившись к остальным, произнес громко: – Я думаю, господа, что у страны есть будущее, если в ней вакансии палачей свободны. Только такие нелюди, как Филиппов, и могли согласиться на казнь революционера!
– А вы лирик, Владимир Львович, – возразил Каляев. – Вы уверены, что в будущем мы не встретим целую толпу палачей?
– А вы пессимист, Янек, – заметил Зубатов Каляеву. – Вдруг будет, как предсказывали Маркс и Каутский?
– Полно, господа! – сказала Коноплянникова. – Там человека убивают. А вы!
– Вот именно, – цинично вставил Богров. – Сейчас вы скажете нечто героическое. Что-нибудь о свободе, о счастье народа.
– А когда тебя, сука, в Киеве арестовали, ты как себя вел? – не выдержал Каляев. – Небось, в штаны наклал? Скажи спасибо, что я тебя снял с виселицы!
– Ложь! – взвизгнул Богров. – Я держался твердо!
Бог ты мой! Ландо мысленно ужаснулся. Дискуссия висельников!
– Успокойтесь, наконец, не нужно ссориться, – сказал он. – Все произойдет, как предначертано.
Тут корректировщики увидели, как узник поднял голову, обвел взглядом зрителей, и до крепостного вала с помоста донеслись последние слова его:
– Я совершенно покончил с жизнью и приготовился к смерти.
Узник что-то еще говорил Филиппову, словно торопя его.
Раздалась барабанная дробь.
Палач набросил веревку на шею осужденного и оттолкнул ногой табурет.
Слабонервные зрители на крепостном валу отвернулись.
– Пойдемте, – сказал Ландо, – все кончено. И вас, Иван Платонович, уж извините, теперь неизбежно закопают между этим валом и Королевской башней. Малоприятное зрелище.
Они пошли, скользя по мокрой глине. Мужчины помогали женщинам, которые приподнимали подолы платьев, чтобы не испачкаться. Каляев нервно курил уже вторую папиросу, зажав ее в кулаке.
– Янек, – сказал Ландо. – Возьмите себя в руки и начинайте инсталляцию.
– Ландо, вы с нами? – спросил Зубатов.
– К сожалению, нет, – сказал Максим, – у меня тут остались дела. Увидимся. – Он обвел
Террористы синхронно нажали кнопки синхронизаторов и растворились в воздухе.
В тюремном дворе доктор проверял зрачки повешенного.
Некоторые солдаты вставали на цыпочки и следили за манипуляциями врача, будто террорист мог ожить.
Несмотря на предрассветный час, душно было в майском Шлиссельбурге.
Потом над крепостью пошел черный дождь.
Глава 17. НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
Российская Федерация, Москва, наши дни
Сторож котельной – той самой, из-за которой разгорелся сыр-бор, а владельца превратили в крысу – с детства избегал думать о нехорошем. Он страдал от интуиции. Другим ничего. А ему стоило подумать о дурном событии, оно сразу же и случалось. Про таких людей говорят, что у них дурной глаз. Их избегают и боятся.
Егору Гнедому это качество от матери досталось, а матери – от бабки.
Скажете, не бывает такого? Еще как бывает!
Однажды на рыбалке. Поплавок нырнул резко, – так берет большая рыба! – и Егор сказал сам себе: сазан наживу заглотнул. Попался. Семь кило, не меньше. Вот теперь же подсеку, но до берега не дотащу, сорвется. И ведь сорвался! Оборвал, сволочь пузатая, лесу, да ушел на свободу дальнейшего плавания!
В другой раз по малину собрался, лукошко приготовил, сапоги надел. А с утра сверлило: вот выйду по малину-то, и непременно косолапого встречу. Может, не идти? А все ж пошел. Не успел полкорзины набрать – в кустах медведь. Едва ноги унес.
И сейчас в котельной чувствовал: что-то должно произойти. Он совсем не желает, противно даже думать. Но облако невезения уже нависло над вещественным миром, задергались шатуны злободейные.
Котлы гудели ровно, приборы не шалили, но у Егора сосало под ложечкой, ноздри раздувались, пятки угольями жгло. А лицо сделалось пунцовым, как знамя. Не мог он избавиться от предчувствий.
И что же? Заметил в проеме угольного склада мелькание теней.
Оно-то бы и ладно, что тени, возможно, от окошка. Там ничего нет, кроме кучи антрацита, да тачки с лопатою… Это же не работа, а морока одна! К черту котельную, к черту лживого Корсунского, к черту совместительство! За свои же копейки все нервы изведешь!
Однако в следующее мгновение сторож замер.
Первым, щелкая шпорами по бетону, промаршировал мимо него рыжеусый офицер в фуражке набекрень, в потертом кителе при серых от пыли аксельбантах, в галифе и перепачканных глиною сапогах.
Вторым, – шаркая стоптанными каблуками, – объявился чувак при саквояже, похожий на земского учителя.
За ним, цокая подковками, вышагивал другой: блондинистый, худощавый, в твидовом до пят пальто и сером котелке, надвинутом на лоб, так что глаз его Егор не разглядел. Он вел по руку молодую даму, выше себя ростом, которая ступала не по-женски широко.