Тезей
Шрифт:
– И как тебя сюда муж пускает!
– рассмеялся Мусей, который, видно, не раз встречался с искусной плясуньей.
– Как бы он меня не пустил, - Пракситея сверкнула глазами, - ему самому надо меньше шляться по винным притонам да цирюльням. Мой оболтус только туда и знает дорогу. А где дорога на рынок, никак не отыщет, бедняга.
– Зачем ему рынок, - подзадоривал Пракситею Мусей, - ты из храма всегда принесешь кусок-другой.
– Вам, мужчинам, не угодишь, - не осталась в долгу танцовщица.
– Я сегодня подала ему пару яиц... Мягких... как задница. Так ведь ворчит.
–
– А чего нам голос-то укорачивать. Мы, дочери Афин, свободные женщины. Только царя нашего и слушаемся.
И Пракситея окинула Тезея таким откровенно зовущим взором, что он спиной почувствовал на себе недовольные взгляды Герофилы и Лаодики.
– На все-то ты можешь ответить, - укорил танцовщицу Эвн.
– Нам, женщинам, известно и как Зевс с Герой поженились, - ответила она, прибегая к пословице. Повернулась и ушла к своему столу.
– Эти плясуньи такие несуньи, - рассмеялся Мусей.
– На Крите не очень-то унесешь, - заметил Тезей.
– И в Египте, - сочла нужным сказать Герофила, - о таком мало кто подумает, чтобы из храма домой что-нибудь нести... Правда, земля там повзрослее будет, - добавила она.
– Темные мы, темные еще, - признал, нисколько не огорчаясь, Мусей.
И пиршество продолжалось. И опять гремела музыка. Два танцора показывали свое искусство. Один, пританцовывая, высоко подкидывал мячик, сшитый из разноцветных кусочков ткани. Другой - в пляске же - ловил его. Задача заключалась в том, чтобы каждый плясун ловил мячик на самой высокой точке прыжка. Это юношам удавалось, вызывало одобрительный гул застолья.
Вино лилось, шум веселья нарастал. И вот уже Мусей, схватив два ножа, быстро и искусно выстукивал ими по столу, словно кимвалами. Кто-то из мужчин вскочил на стол, где сидели артисты, встал на голову и принялся вытанцовывать ногами в воздухе.
– Эвоэ!
– выкрикивал кто-нибудь.
– Эвоэ!
– в ответ гремело застолье.
Утром, когда речь зашла о Герофиле и ее самосском и кларском браках, Лаодика сказала Тезею:
– Она устраивает свои дела, продвигаясь к цели.
Поначалу Тезей внутренне воспротивился такому умозаключению Лаодики, однако, оставшись один, уловил в нем определенную практичность женского ума. И это показалось ему интересным. К Герофиле такое как бы и не относилось: он не судил ее. Про себя же Тезей понял, что поглощающее его чувство к Лаодике пропало, превратилось в ощущение спокойной близости, какая бывает по отношению, может быть, к сестре. И впрямь, Герофила выполнила обещанное. Она освободила Тезея от Лаодики.
Выполнил свое обещание и Менестей. Он привел в мегарон Акрополя к Тезею Клеона. Заодно постарался, чтобы Мусей и Одеон тоже были при этом, желая продемонстрировать этим двоим, что он способен действовать, что язык у него во рту не какая-нибудь рыбина, плещущаяся в теплой посудине.
Впрочем, внешне Менестей держался так, словно нет у него тут ни особенных знакомых, ни родственников, а просто сопровождает он драгоценного Клеона, заботясь, чтобы не запутался здесь этот бесхитростный и не оцененный еще по достоинству человек. Клеон же, попав в обширный царский
Приступил к беседе Тезей, дав гостю несколько освоиться в обстановке:
– Мне показалось, Клеон, что ты заранее готов воспротивиться любому новшеству, от кого бы оно ни исходило.
– Не любому, - не согласился Клеон.
– Чего же твоя душа не принимает?
– Когда собираются рушить порядки, к которым народ привык, - запальчиво ответил защитник народа.
– А при твоем народовластии, - он подчеркнул голосом слово "твоем", - каждый отвечает сам за себя. И нет единства. Это выгодно только ловким. Чтобы твоими черепками голосовать, придется разбить сосуд отеческой справедливости.
– А ты хотел бы, чтобы всякие десять дней приносились жертвоприношения за государственный счет: народ пирует, получает мясо... Так?
– вклинился тут Мусей.
– По-твоему, одним все, другим ничего, - зло сверкнул глазами на него Клеон.
– Пусть и дальше жены твоих друзей сливки переводят на благовония?
– А твои друзья сложат ручки, - не унимался Мусей, - и будут ждать подачек.
– Сейчас, при нашем Тезее, я не стану тебе отвечать, насупился Клеон, я отвечу тебе не здесь, а среди народа.
– В улей язык надо всовывать с опаской, - поддержал Мусея Одеон.
– Ладно вам, - остановил их Тезей.
– Есть правда в твоих словах, Клеон. И жертвоприношения нужно приносить за счет государства... И не только. Но пусть для богов и для народа постараются и те, кто состоятелен... При этом ведь в городе все равно не получится, как в семье. Чтобы в любом разе признавали друг друга. В городе мы встречаемся чаще, как чужие. Видишь. Даже спорим, не соглашаемся.
– Я за народовластие, Тезей, - сказал Клеон, уже не повышая голоса. Но чтобы... оно было, как есть, чтобы ничего нового не вводить.
– И ремесла не вводить, и кораблей не строить? Рыбацкими лодками вовек обойдемся, чтоб только у своего, наиближайшего берега плавать?
– Но зачем нам много чужого?
– Опять загорячился Клеон.
– Скоро наши богачи станут вывозить себе врачей из Египта, а кормчих из Финикии. Уже сейчас, если продавец говорит не по-гречески, мы готовы на рынке за его безделушки платить втридорога. Бездельники заполняют ими свои дома - глядят не наглядятся. На улицу к людям их потом не вытянешь.
– Гордецов много развелось, - Менестей счел нужным согласиться с Клеоном.
– Сидят по домам, на площадь, и правда, не вытащишь.
– Большего гордеца, чем Клеон, еще поискать надо, - хмыкнул Одеон.
Клеон этого словно бы и не расслышал.
– На улицу выйдешь, так всякий раз на метека наткнешься, - проворчал он.
– Этим дома не сидится. Есть ли в других греческих городах столько приезжих?
– Метеки нужны. Для развития всяких ремесел и морского дела, - сказал Тезей.
– Вот они и прокоптили Священную дорогу на въезде из Колона в город, стоял на своем Клеон.
– Нашу Священную, - опять повысил он голос.