Тезей
Шрифт:
Вслух же это не обсуждалось, вслух собирались обсудить, кого все-таки из смертных пригласить на свадьбу.
Муза Калиопа (олимпийцы собрались по-свойски, с женами и детьми) вдруг опередила всех:
– А я приглашу Орфея.
И все испортила, нарушила божественную задумчивость, небесную тишину.
– Этого-то зачем?
– немедленно заупрямился покровитель искусств Аполлон.
– Сыночек он мой... И божественный певец, - скромно и счастливо объяснила муза эпической поэзии.
– Сы-но-чек, - недовольно передразнил
– Этот твой сыночек твердит "Аполлон, Аполлон", а смотрит мимо меня. Словно меня и нету. Словно он имеет в виду кого-то другого. Говорит "Солнце", но видит не Гелиоса. Он и мимо него смотрит. Куда, я спрашиваю? И отвечаю. Такому богу, как я, нет труда предвидеть.
– Аполлон произнес это последнее небрежно, легко и просветленно.
– Он выступит против порядка, заведенного богами. Он склонен думать, видите ли, что хаос все создает. Все из хаоса выходит и в хаос же возвращается... Певческие бредни.
– Однако есть же что-то в хаосе, если посмотреть не предвзято, откликнулась Эрато, муза эротических песен и свадеб.
– Дура, кобылица парнасская, - рявкнул Зевс, который до этого довольно благодушно и даже с хитроватой поощрительностью взирал на собравшихся. Опять что ли на свадьбе через край хватила?
– Урания, астроном и математик, и та молчит, а эта..., - заметил пристроившийся к своему венценосному отцу Арес.
С недавних пор он вошел во вкус, то и дело стал выступать на божественных сборищах.
– И ты заткнись, - не внял ему отец.
Эрато сложила свои пунцовые губки в обиженный цветочек, а Арес проворчал:
– Заткнись... Забыли, как расплясались под музыку Орфея.
Он вскочил и, взмахнув руками и передразнивая, показал, как, глупо покачиваясь, боги танцевали.
– Ты тоже здорово приплясывал, - напомнила Аресу Артемида.
– Это же прекрасно, - вступилась за Орфея Амфитрида, прибывшая сюда вместе со своим Посейдоном.
– Танцы, - мечтательно произнесла она, - да еще на свадьбе.
– Для свадьбы хорошо, - согласилась Гера.
– Разве я про то, - отозвался на слова жены Зевс.
– Пусть приходит... Я совсем про другое.
Но в голосе его все еще поколыхивалась угроза.
– А кого позовешь ты?
– спросила Гера мужа, несмотря на то, что он еще не остыл.
– Кастора и Полидевка, - вырвалось у Зевса.
Боги замерли. Кастор считался сыном Зевса и Леды. Той самой Леды, к которой нынче зачастил по старой памяти владыка бессмертных. Как-то сейчас разразится Гера. Надо же, даже Геракла своего Зевс не вспомнил.
Однако Гера спокойно поинтересовалась:
– А почему двоих?
– Потому что братья, - буркнул всецарь, не без осторожности поглядывая на жену.
– А я приглашу Геракла, - буквально пропела Гера.
Тут-то боги так и ахнули: вот те на, выходит, не столь уж нелепы слухи, что Гера влюбилась в своего врага
– А ты кого позовешь?
– Амфитрида обратилась к мужу, чтобы смягчить впечатление от скандального заявления всецарицы.
– Идаса и Линкея, - не задумываясь, сказал Посейдон.
– Я думала... Тезея, - огорчилась Амфитрида.
– Он же двоих выставляет, - боднул в сторону Зевса царь морей.
– И близнецов, между прочим.
– Тезея с ними не сравнить, - настаивала на своем Амфитрида.
– Пусть один, да Тезей.
– Нет, - замотал косматой головой Посейдон, - он непослушный... непочтительный. Если хочешь, сама приглашай своего любимчика.
– И приглашу, - сказала Амфитрида.
– Я позову Тезея, - объявила она.
– Я - Автолика, - вставил Гермес, который обычно отмалчивался.
– Сплошные аргонавты - заметила Деметра.
– Автолика стоит ли приглашать, - усомнилась Урания, любившая строгость и порядок цифр, - он же - хитрец, всех нас перессорит.
– И среди богов найдется кому всех нас перессорить, - не без значения произнесла Гера.
Она, конечно, имела в виду Эриду, но никто не стал вникать в смысл ее слов.
– А какой у него паршивец внучек Одиссей растет, - вставил Дионис и даже зажмурился от удовольствия.
– Пелей тоже паршивец, - заметила Афина неодобрительно.
– Пелей разве паршивец, - пренебрежительно отмахнулся Дионис, - глаза выкатит и - га-га-га... А Одиссей хитроумный паршивец. Этот заставит всех повертеться. Правда, Гермес?
– похвалил Дионис автоликова внука.
Гермес улыбнулся задумчиво и нежно.
– Стоп!
– прервал разговоры Зевс.
– Много в хитрецах вы понимаете... Тезей, Те-зей, - покачал он головой.
– Ну-ка, прокрутите подвижные картинки.
На стене покоев Геры вспыхнул четырехугольник. На подвижных картинках возникли Тезей и Поликарп, и перед богами прозвучала вся их последняя, известная нам, беседа. И о том, что по-настоящему можно объединить только избранных; и о том, что общее у всех есть, а надо особенное; что общее, конечно, собирает людей, но собирает-то не лучшим образом; и про мировую душу, которая чем-то смахивает на хаос Эрато, к тому же женственную; и про обоюдное томление души и какого-то духа; и про золотой век Крона, свергнутого нынешними богами.
Женщины, Лаодика и Герофила, тоже в свою очередь появившиеся на картинках, разумеется, болтали про любовь; и почему-то она у них враг жизни; и привычки им, мол, мешают; и благодетельствование, в высшей мере принадлежащее богам, чуть ли не обман; и что любовь должна быть свободной; и на цепи они (мокрохвостые кури-цы!) сидеть не хотят, пусть и на священной...
– Умствующие... Вот где хитрецы-то, - мрачно произнес Зевс.
– А там у них еще Одеон с Мусеем, - подсказала Зевсу дочь его Геба, которую давно не было слышно в собраниях богов.