Тезей
Шрифт:
– В твоем неприятии силы больше гордости, чем у всех воинов, вместе взятых, - почти восхитилась Лаодика.
– Однако я - женщина, и для меня с Поликарпом и четыре стены - весь мир.
– Я тебя понимаю, - вздохнула Герофила.
– Любить - это наш долг. И я бы, может, хотела забыть себя для любви.
– Но при этом не хочешь оставаться только женщиной, - проницательно заметила Лаодика.
– В этот момент я хочу забыть, что я женщина, - призналась Герофила.
– Я об этом никогда не забываю, - сказала
– И опять я понимаю тебя, - согласилась Герофила.
– Мы принимаем правила их игры... А вообще, мужчины, - обратилась она сразу ко всем троим молодым людям, безмолвно слушавшим напряженный женский разговор, - не кажется ли вам, что человек не знает еще своего призвания или забыл о нем... Может быть, в золотом веке Сатурна люди про себя больше понимали. Не зря ведь назывался век золотым... Ты, Тезей, немного ведь встречался с космофеями, когда был у великого кентавра. Может быть, они все еще пребывают в младенчестве, потому и чище, и лучше нас, и счастливее.
– Они знают, что такое оружие, Герофила, - подумав, сказал Тезей.
– Что ж, дети тоже дерутся иногда, - рассудила пророчица.
– Кто же, по-твоему, мы?
– спросил Тезей.
– Кто бы ни были, но и до зрелости нам далеко, - ответил за Герофилу Поликарп.
– И до юности тоже, - заметила Герофила.
– Подростки, пожалуй.
– И уже испорчены, - добавил Мусей.
– Какими же люди дальше-то будут?
– вслух подумала пророчица.
– О боги, что их ждет, несчастных!
– Если внять твоим словам, Герофила, - мягко произнес Поликарп, - так и будут опираться на силу, как на трость.
– Вот именно, - обрадовалась Герофила сравнению.
– ...Тебе бы тоже песни сочинять, Поликарп.
– Спой нам какую-нибудь твою песню, - поощрила пророчицу Лаодика, которой нравилось, когда Поликарпа хвалили.
– Для тебя с удовольствием, - согласилась та.
Тезей хотел было снять со стены кифару, но Герофила остановила его:
– Не надо, я и без кифары сумею.
Она встала, отошла несколько в сторону от присутствующих, помолчала, запрокинула голову:
Ио пэан! Воспою я опять Аполлона.
Тот его слышит, кому не чужда моя песня.
Избранность это иль просто судьба, отвечайте?
О, небеса, на земле не нашла я ответа.
Двое влюбленных лишь станут единым порывом,
С этою жизнью в единстве никак не сплетутся.
Все рассудили, и только любовь вне закона.
Будто ничья: никому и ни в чем не послушна.
Светоч зажжется, и тут же - от тьмы отделился.
Станешь любовью и сразу же что-то разрушишь.
Может быть, избранность только богам и доступна.
Бог песнопений, зачем ты гонимым лишь внятен.
Знаем ли то, что зовем безоглядно любовью?
И отчего не чужда она только молитве?
– Замечательно!
– восхитился Мусей.
– Но можно ли так жить?
–
– Тебе это, пожалуй, доступно, - сказал Тезей брату.
Лаодика промолчала, с интересом глядя на Герофилу, потом - благодарно на Тезея.
– Я это как-то не так слышал, - встрепенулся вдруг Мусей.
– Разве я могу отвечать за то, как мое исполняют?
– рассудила Герофила.
– Надо записывать тексты, - огорчился Мусей.
– В храмах есть чудаки, которые записывают, - заметила пророчица.
– И все-таки я предпочитаю, чтобы мои песни запоминали. То, что по-настоящему сделано, люди запомнят... Представьте, - рассмеялась она, - что всякий кто сочиняет, начнет записывать свои словеса. Сколько же людям придется читать всякой чепухи.
И все дружно рассмеялись вместе с нею, представив, что из этого получилось бы.
Легко, привыкнув, повторять: "Во имя!"
Мечта прекрасна, как небесный свод.
И он не только дышит - он живет
Меж звезд... Мы тоже выросли под ними.
Почувствовать их отзвуки родными
И сделаться чужим клочку земли.
Дни дальше в русле жизни потекли,
А ты застыл в дурацкой пантомиме.
Ты, словно некий царь, лишенный власти.
Всем явленной и столь высокой страсти,
Такой понятной снова не понять.
Кто гасит эти звезды в нас, ревнуя?..
Здесь свой, я принимаю жизнь земную,
Но надо же и голову поднять.
Уйдя к себе, Тезей уносил с собою и облик Герофилы, и голос ее. Не столько даже необычные речи пророчицы, сколько певучий их груз, который и не снимешь, и нести все-таки странно. В словах этой женщины о силе было столько правды. Однако такой правды, с которой не знаешь, что делать. Правда никуда не годилась. Ею никак нельзя было воспользоваться. Эта правда вообще была какая-то не мирская. И все-таки существовала. Иногда даже в людских обликах виделась. Тезей понимал это. И уж точно она существовала в облике Герофилы. И тогда, когда на одухотворенном лице пророчицы в моменты сосредоточенности проступала мягкая вертикальная складка на лбу, отзывающаяся и в переносице, и углублением на подбородке. И в том, что все это совпадало с ложбинкой над верхней губой, поднимающейся к переносице... И в меняющемся свете глаз. И в тонком росчерке профиля с горбинкой носа.
Образ этой женщины стоял перед Тезеем, словно сновидение, от которого пропадает всякое желание спать. Тезей вышел на открытую площадку под легкой крышей на столбах. И оставался тут, дыша глубоко и неслышно, пока спиной не почувствовал света. Вернулся в комнату и увидел Герофилу с факелом в руках.
– Лаодика прекрасна,- сказала гостья, - и я пришла освободить тебя от нее.
Тезей взял факел из рук женщины.
– Зажги все светильники, какие у тебя есть, - произнесла Герофила.