Тезей
Шрифт:
– Выплеснуть толику афинян на другой берег моря, - развеселился Солоент, - а то они слишком уж расшумелись.
– Поосторожней бы со словами, - заметил Мусей.
– Ты хочешь защитить от меня афинян?
– спросил Солоент.
– Я хочу защитить тебя, - объяснил Мусей, - не оказаться бы тебе первым переселенцем.
– Да мы с братьями любое море преодолеем, - заявил Солоент.
– И доберетесь прямо до амазонок?
– спросил Тезей.
И, в сущности, проговорился. Конечно, и плавание на Восток, и налаживание торговли его очень серьезно интересовали. Однако и приглашение Геракла отправиться к амазонкам не могло
– Зачем нам амазонки?
– удивился знаток искусств Каллий.
– А зачем женщины?
– обернулся к нему Пилий с вопросом, на который всегда есть готовый ответ.
И тут Тезей счел возможным поведать приглашенным в мегарон о том, что к амазонкам по приказу Эврисфея собирается Геракл, за поясом царицы амазонок, защищающим от любовных чар.
– Прекрасно, - воодушевился Герм, - значит, это плавание следует считать общегреческим. Афиняне примут участие в деле всех эллинов. Это промоет мозги нашим палконосцам.
– Амазонки... на краю света, - с сомнением покачал головой знаток искусств.
– На краю света. Значит, все на свете и увидим, - заключил Тезей.
Когда происходят в этой жизни события, поражающие, словно гром с ясного неба, - жестокое убийство, неслыханное святотатство, разоблачение завзятого, якобы, праведника, непомерно наглое ограбление или необыкновенно захватывающая любовная история, в Афинах сообщение о подобном становится достоянием каждого. Будь он мужчиной, женщиной, подростком, древним стариком, даже рабом. И кажется всем и всякому: уже больше ничем никого поразить нельзя. Накрыло и растоптало. Всеобщее оцепенение...
Однако, промелькнет день, два, неделя, даже если речь идет о, казалось бы, невозможной любовной измене, и о ней, как и о другом необыкновенном из случившегося, почти не говорят. Хотя еще вчера только про это и рассуждали. Особенно если на смену одному сногсшибательному событию подваливает другое.
И получается, что в природе у афинянина - рты раскрывать, поразительная готовность поражаться. Но разве есть в этом что-то предосудительное?
Жизнь, знаете, она движется. И почему-то застает нас всякий раз врасплох... Вот только что афиняне были поражены исчезновением Тезея, потом его возвращением, потом рассусоливали на все лады о свадебном пиршестве их смертного молодого царя с богами. И вот, пожалуйста, весть: Тезей собирается весной отплыть к амазонкам то ли за поясом, оберегающим от любовных чар, то ли за невестой. И эта новость, казалось, затмила все. Болтали о ней на всех углах. И вдруг - по всему городу разнеслось, что не вернулся с моря рыбак. Его смыло волной.
Печально... Однако, впервой ли рыбаки погибают, также - далеко не в каждом доме рыбаки. Город поразило другое. Погибшим рыбаком оказался муж танцовщицы Пракситеи . Жаль, конечно, но взволновало народ то, что сделалось с самой Пракситеей. Эту плясунью, насмехавшуюся над своим мужем, вертихвостку и прелюбодейку, словно подменили. Она не бросилась плакать на люди, а отстранилась, отгородилась, ушла от людей. Пракситею нельзя было узнать. Словами такого не расскажешь.
– Она изменилась, - поведал Тезею Одеон.
Вдвоем с Мусеем они пришли к молодому царю, чтобы сообщить печальную новость о Пракситее.
– Сильно переживает?
– спросил Тезей.
– Переживает, - неопределенно ответил Одеон.
– Это совсем другая женщина, - убежденно заявил Мусей.
...Тезей сразу
Домик Пракситеи Тезей нашел сразу еще и потому, что в нескольких местах на его стене было выведено крупными буквами, разными красками ее имя. Афиняне в шутку, а, случалось, и всерьез, писали имена своих возлюбленных на стенах. Значит, не один был влюблен в Пракситею. От этих разноцветных узоров дом танцовщицы казался нарядней соседних.
Пред домом слева - виноградные лозы, крепленные тростями, пустые, без ягод и почти лишившиеся листвы. У дома справа, за четырехугольным водоемом розовые кусты с сухими колючками семян и грядки нарциссов и фиалок. Фиалки еще пушились пыльной листвой, а длинные зеленые, плотные, упитанные стебли нарциссов повалились на землю, прижатые к ней дождями.
Дверь не была заперта, и, пройдя темную переднюю, Тезей оказался в комнате, где и застал Пракситею, сидящую в кресле с гнутой спинкой. Пеплос длинными складками спадал с ее колен до самого пола. За спиной зеркало в золоченой раме неведомо какого дерева в виде большого изогнутого листа , подвешенное за стебель. Тезей отметил про себя, что зеркало в приемной комнате, а не в спальне. И большое, по сравнению с теми, какими обычно пользовались афинские красотки, хранившие их в укромных уголках своих жилищ. На зеркало упал светлый луч, Пракситея пошевелилась, в раме возник прекрасный женский портрет..
– Я знала, что ты придешь, я ждала..., - произнесла танцовщица вместо приветствия.
– Я не сразу узнал о твоем горе, - сказал Тезей.
– Это уже неважно, - поднялась Пракситея.
– А что теперь важно?
– Сразу не объяснишь.
– Ты лишилась мужа, дорогого для тебя человека...,- после некоторой паузы проговорил Тезей.
– Да, я лишилась части себя. Мне надо найти эту часть.
– Как?
– спросил Тезей, ничего не понявший.
– В себе... Или через себя... Я больше не буду твоей, - сказала женщина, помолчав.
– Такой, как это было прежде... Я ничья.
– Вокруг столько людей, - произнес Тезей.
– Люди... Они незваные. Незваные оттого, что глухие. Званые только дети... А у меня ни своих, ни чужих.
– Теперь ты рассуждаешь совсем, как жрица, - заметил Тезей.
– Каждый должен быть жрецом в той или иной степени...
– Задумчиво проговорила Пракситея.
– И кому из богов служить?
– Себе... Своему назначению... Люди - тоже боги, хотя не знают об этом...
– Падшие боги, - откликнулся Тезей.
– Пожалуй... Можно и так сказать. Люди забывают сами себя. Они играют выпавшие им роли. Их не хватает на себя. Они всегда что-то другое. Нельзя себя подчинять сложившейся роли. Обыденные дела - не танец или пение. И не молитва. А мы отдаем себя какому-то земному делу и подчиняемся ему. И хотим подчинить других. Вот хотя бы ты с твоим народовластием. Земные же результаты по-настоящему и недостижимы, да они и не главное. Главное - сам человек. А он не умеет быть собой. И лиши его навязянного ему занятия, которому он подчинен, он просто испугается.