Тишина
Шрифт:
Они направлялись к месту уроков, где уже собиралась ребетня. Уроки для молодых тишинцев проводились на полянках за домом детей, бестенистых и широких – там можно было и с луком разгуляться, и в салки перед уроками поиграть.
– Что же в нас магического? – изумился Федор.
– Редкое чудо, ежли животина двумя телятами отелится, а уж когда два дитятка у девчушки разом родятся, так это знамением великим становится. В тот год, восемьдесят второй от спасения Тишины, вы и родились, как сейчас помню. Тот год знаменательным стал, тогда и четвертый Верховный Жрец венец принял, и год на плоды был щедр, на дожди и на солнце не скупился. Тогда я уж знал, что вас под опеку свою возьму – уж очень меня это рождение чудотворное
Слова настоятеля несколько ободрили мальчика. Но Федор привык считать себя человеком твердым и скептичным, как бы сложно это не было в стенах набожной Тишины, а потому не позволил себе поддаваться сладким речам и легендам:
– Из-за юродства меня могут в четвертом округе навсегда оставить… не хочу я к людям убогим. Ведь и ходить, и гворить могу я, и ра-аботать способен! – в волнении он не сумел удержать нервный тик в конце речи, отчего все грозное возмущение неловко скомкалось и оборвалось.
Лука с сожалением глянул на подопечного.
– Будь судьбе покорен, смирен и следуй добродетели, тогда и духи тебе будут содействовать, и все сложится так, как прикажет Тишина.
– Безрассудно всю жизнь полагать на одну Тишину, – взбунтовался Федор, но взбунтовался только себе под нос, так, чтобы не услышал настоятель и не отругал его за очередные вольные речи.
Вместо настоятеля речи долетели до чуткого слуха Евы. Говорить что-либо девушка не посчитала нужным – слова только раздразнили бы друга. Вместо этого она взяла его за руку, позволяя ему обнять ее маленькие тонкие пальцы.
– Все будет добро, и мы вместе пойдем в третий. Ещё целый год! – весело шепнула она, когда они немного отстали от настоятеля Луки.
Ребята следовали за его широкой спиной, тихо перешептываясь о всякой ерунде. О ерунде было говорить проще, чем о далёком и неизвестном. Про себя Ева тоже боялась будущего, боялась оказаться в третьем округе без Федора, ведь никого в целом мире не было ей ближе него. Федор считал ее особенной, но не за рыжие волосы и веснушки на щеках, а Ева считала его особенным не за болезнь и не за чудную историю рождения. Все эти суеверия казались им пустыми. Друг для друга эти двое были особенными потому, что в человеке умели видеть человека живого, настоящего, свободного от легенд и мистицизма.
III
Они познакомились в шесть лет, когда чуть повзрослевшие дети, переселенные в общий дом (до этого они росли на попечительстве теток-знахарок), едва осваивали новый для них мир самостоятельной общинной жизни. В те ранние годы учились они мало, делали первые шаги в учении Тишины, возились под ногами у взрослых и лишь издалека наблюдали, как дети постарше учатся натягивать тетиву на древко лука и стрелять из него по самодельным мишеням. Ева как из маленького убежища глядела из-под шторки длинных светлых ресниц на то, как весело познают мир ее ровесники, как делают неловкие шаги и спотыкаются, звенят голосами, бегают друг за другом, объединенные радостным ощущением принадлежности к общему, единству Тишины.
В тот день ребята играли на озере. Под жарким солнцем все кругом густо заросло травой и цветами. Дети разбрелись вдоль берега, затевая ловлю головастиков, а настоятель Лука, усевшись на старом пне неподалеку, заговорился с настоятелем Мироном, которому скоро предстояло передать подопечных во взрослый мир.
Ева пряталась
– Что делаешь? – от занятия ее отвлек чей-то участливый голос. Ева испугалась, дернула руками от неожиданности, однако виду не подала и подняла вверх спокойный кроткий взгляд, отыскивая говорившего.
– Цветы сбираю для венка, – сбивчиво пропищала она.
Одна рука Евы обнимала густой букет желтых одуванчиков с длинными стеблями.
– Тебя как зовут? – настаивал голос.
Ему было интересно, что за цветочные кольца носят на головах взрослые и как это делают, но Агния всегда отказывалась плести венки, а сам он не умел. Ева подняла глаза: над ней стоял невысокий мальчик с пытливым светлым взглядом. Она иногда замечала его в толпе детей во время уроков. На голове нового знакомого спутанно вились темные колючие волны. На мгновение Ева спуталась – ей казалось, что она несколько минут назад видела, как этот же мальчик уходил с остальными к озеру, а теперь он вновь стоит тут, перед ней.
– Ева, – она вновь опустила взгляд, опасаясь обжечься о непривычно-дружелюбный холодок его глаз.
– Меня зовут Фе-едор, – ужасно не вовремя исказил черты его лица нервный тик.
Федор смутился, предвещая привычную реакцию отвращения. Он с трудом выдавил непринужденную улыбку и протянул руку Еве. Вопреки опасениям, девочка лишь аккуратно протянула руку в ответ, а на лице ее не мелькнуло даже тени насмешки.
– А сплетешь мне венок? – развеселился Федор.
– Какой ты хочешь? – Ева повеселела вместе с ним…
– Из васильков хочу… У те-еб… у тебя очень красивые волосы. Тебе вот одуванчики пойдут. Хорошо умеешь ты делать венки, да? А сделаешь еще для моих друзей? Я тебя познакомлю.
Еву удивляла эта простота. Она не знала, почему Федор вдруг решил подружиться с ней в тот день и провел весь свободный час, собирая цветы для ее венков. Тем же вечером он познакомил свою новую подругу с братом и остальными, и Ева наконец поняла, почему она, бывало, видела одного и того же мальчика с темными неряшливыми волосами одновременно в двух разных местах. Ответ оказался прост, но не очевиден – этих мальчиков было двое.
С того дня Ева трепетно хранила в своей душе воспоминание о том, как скромный мальчик впервые заговорил с ней и подарил возможность стать не просто частью единого организма Тишины, но узнать счастье быть для кого-то другом. Ей думалось, что Федор давно оставил это воспоминание в прошлом, однако и он всегда оберегал его в своей душе и продолжит оберегать на протяжении всей своей нелегкой жизни, временами спасаясь только им одним.
IV
С раннего детства каждого тишинца готовили к усердному труду на благо всего селения, где у каждого есть свои собственные обязанности. Занятие человека определялось в тринадцать лет, а до этого времени детей обучали всему понемногу – от стрельбы из лука до тонкостей вероучения. Каждый должен был уметь возделывать землю, стряпать и шить, запрягать лошадь, правильно молиться и знать все традиции, по которым жили в Тишине с самого ее основания. Не обходилось и без военного дела – на селение, конечно, извне не нападали и даже не пытались напасть. Однако защищаться людей учили. Никто не знал, от кого – быть может, от русалок и чертей. Здесь считали, что человеку важнее умение держать в руках нож или лук со стрелами, нежели умение читать и писать. От чтения появляется много дурных вопросов в голове – а к чему народ, который станет задавать вопросы? Куда сподручнее занять народ оружием. Тогда он и дальше будет продолжать со всей сердечной искренностью верить в то, что ежедневное выполнение обрядовых действий, хлопки в ладоши и неразборчивые молитвы непременно спасут его от плохого урожая и приведут душу к полному спокойствию и счастью на земле.