Тьма надвигается
Шрифт:
– Много в вашей деревне мужиков, – заметил невысокий. – Молодых особенно много. – Он черкнул что-то в тетрадке, потом спросил у Гаривальда: – Печатники у вас давно бывали?
Тот с ненужной силой дернул из земли сорняк.
– Я, сударь, и не припомню точно.
– Неэффективно, – хором заключили инспекторы.
Гаривальд не мог сказать, о нем идет речь, о печатниках или обо всем белом свете. Он надеялся только, что деревенским не придется собирать урожай, когда половину мужчин угонят на войну с Дьёндьёшем. А пуще того – надеялся, что сам не попадет в их число.
– Хрустальный
Дом Ваддо был самым большим и богатым в деревне. Гаривальд порадовался бы, если б его собственный был хоть вполовину меньше. Староста надстроил даже второй этаж, чтобы выделить старшим детям по комнате, и вся деревня дружно сочла эту затею городским щегольством. Инспектор был явно другого мнения.
– Нету, сударь, – ответил Гаривальд. – До становой жилы нам далеко, так что…
– Это мы знаем, – перебил невысокий, потирая седалище. – Я после седла еле хожу.
«Вот и славно», – подумал Гаривальд. То была одна из причин, по которым в селе редко появлялись инспекторы и печатники. По ним никто не тосковал. Никто в здешних краях не тосковал по столичным затеям. В древние времена герцогство Грельц – королевство Грельц, как оно звалось до Коронного союза – было сердцем Ункерланта. Теперь жители жаркого пыльного севера властвовали над своими южными сородичами. Гаривальд с превеликим удовольствием избавился бы от них от всех. Разбойники, вот они кто. Сущие разбойники.
Вопрос заключался в том, насколько эффективен был их разбой. Если с инспекторами случится несчастье, станет ли кто-то искать их, чтобы свершить страшное возмездие, как это у конунга в известном обычае? Гаривальд пожал плечами. По его мнению, рисковать не стоило – увы. Да и вряд ли кто в деревне поддержал бы его выступление.
Инспекторы ушли – верно, проедать плешь кому-нибудь другому. Сминая в пальцах стебли сорняков, Гаривальд представлял себе на их месте тонкие инспекторские шейки. Потому домой на закате он возвращался в куда лучшем настроении, чем мог подумать, когда столичные гости устраивали ему допрос с пристрастием.
О том, как выглядела его родная деревня в глазах пришельцев, Гаривальд не задумывался. Сельцо как сельцо: три не то четыре ряда крытых соломой избенок, кузница да две корчмы. По загаженным проулкам шныряли, копаясь в земле, куры. Из глубокой грязной лужи между домов вынырнула свинья, глянула на крестьянина и хрюкнула. Вокруг носились собаки и дети – то за курами, то друг за другом. Гаривальд прихлопнул севшего на шею слепня – и тут же чертыхнулся: другой успел укусить его в плечо.
По зиме слепни вымирали. Правда, по зиме в дома приходилось загонять скотину – не только, чтобы не застыли животные, но и для того, чтобы не замерзли сам крестьянин, его жена, сын и дочурка. Зимы в Грельце – не для слабых духом.
Когда Гаривальд зашел в дом, Аннора резала репу и ревень. В горшке кипела похлебка с ячменем и овсом.
– Сейчас еще кровяную колбасу брошу, – проговорила она, улыбнувшись.
За этой улыбкой он еще мог разглядеть ту миленькую хохотушку, на которой женился полдюжины лет тому обратно, но большую часть времени
– Пива в бадейке не осталось? – спросил он.
– Еще изрядно. – Аннора легонько ткнула бадью ногой. – Мне тоже нацеди кружку. Спасибо, – пробормотала она. Говорят, в поле на тебя инспекторы насели?
В голосе ее слышались ненависть и страх – последнего, как обычно, больше.
Гаривальд неопределенно повел широкими плечами.
– Не так все страшно. Они действовали эффективно, – расхожее словечко он произнес с презрением, – так что потратили на меня немного своего драгоценного времени. – Он поднес к губам чарку с пивом, отхлебнул от души, утер губы рукавом и продолжил: – Худо было, только когда они спросили, когда в наших краях видали последний раз печатников.
– И что ты им ответил? – спросила Аннора с явственным ужасом.
Он снова пожал плечами.
– Что не помню. Поймать меня на вранье они не могут, так что это было эффективно. – Он позволил себе посмеяться над любимым словечком конунга Свеммеля – тихонько, чтобы никто, кроме жены, не услышал.
Аннора раздумчиво кивнула.
– Иначе никак, – проговорила она. – Вот только инспекторы – не все дураки, хотя негодяи сплошь. Они поймут, что «не помню» значит «и не упомнить, как давно». И тогда…
Тогда сержантам придется вбивать в головы множества молодых людей волшебную премудрость хождения строем. Гаривальд понимал, что может – да, скорей всего, и окажется в их числе. Когда в деревню последний раз заглядывали печатники, он был слишком юн. Но то было давно. Ему сунут в руки жезл и прикажут палить во славу конунга Свеммеля, которая Гаривальда не трогала совершенно. У дьёндьёшцев тоже были жезлы и привычка отстреливаться. Гаривальду вовсе не хотелось отправляться на край света, чтобы сражаться с ними. Ему не хотелось уезжать куда бы то ни было. Ему хотелось остаться дома и собирать урожай.
Проснулась малышка Лейба и захныкала. Аннора выхватила ее из люльки, выпростала из-под рубахи грудь и приложила младенца к соску.
– Колбасу ты порежь, – проговорила она под жадное чмоканье.
– Ладно, – согласился Гаривальд.
Вместе с колбасой он едва не отправил в котелок пару пальцев, потому что больше внимания уделял жениной груди, чем своему занятию. Аннора заметила и показала мужу язык. Оба рассмеялись. Лейба тоже попыталась засмеяться, но и сосать не перестала, отчего подавилась, закашлялась и все забрызгала молоком.
Когда запах похлебки с кровяной колбасой начал действовать Гаривальду на нервы сильней, чем все инспекторы в Котбусе, он выглянул из дверей и позвал сына ужинать. Сиривальд примчался – грязный, перемазанный и веселый, как и положено пятилетнему мальчишке.
– Я бы сейчас медведя съел! – объявил он.
– Медведя нет, – ответила Аннора. – Ешь что дают.
Сиривальд послушно опустошил деревянную миску – поменьше родительских, но в остальном такую же. Аннора кормила Лейбу крошками овса и колбасы с ложки – малышка только училась питаться чем-то кроме молока, но очень старалась перемазаться под стать старшему брату.