Тьма надвигается
Шрифт:
Мимо прожужжал общественный караванчик, подняв кильватерную волну в дождевых лужах. Вагоны тоже были деревянные; широкие крыши, точно поля шляп, нависали над окнами. В Лагоаше или Сибиу вагоны были бы сработаны из листового железа; в Валмиере или Елгаве – из чего угодно, но непременно раскрашены под мрамор.
Пекка купила за пару медяков листок новостей и пошла дальше, пытаясь читать по дороге. Раздраженно пощелкала языком, уяснив, что дёнки отбили флот, направленный взять Обуду. Газетчики цитировали адмирала Ристо: «Они спрятали в рукаве больше драконов, чем ожидалось.
Свеммель Ункерлантский за такой провал снес бы Ристо голову. Адмиралтейство выпустило заявление за подписями семи князей, в коем выражало полную уверенность в адмирале Ристо. Сносить головы тоже было не в стиле куусаман. На миг Пекке стало любопытно – как сложилась бы обстановка на фронте, если б дела обстояли иначе.
На континенте бушевала война. Валмиера, Елгава и Фортвег заявляли о сокрушительных победах над Альгарве. Альгарве заявляла о сокрушительных победах надо всеми врагами разом. Кто-то явно врал. Пекка грустно усмехнулась. Возможно, врали все.
Путь ее лежал в круто вздымавшиеся над серым буйным морем холмы. Над головой с пронзительными воплями кружили чайки. На молодой сосенке звонко орала сойка. Мимо пролетела прихотливыми кругами ярко-желтая бабочка. В этот раз чародейка улыбнулась искренне и счастливо. В Каяни бабочки могли порхать лишь недолгим летом.
Пекка свернула с дороги в переулок. Ее сестра с зятем жили в соседнем доме, у соснового леска. Едва завидев за окном Пекку, Элимаки распахнула обветренную дверь. Уто проскользнул у нее между ног и с радостным воплем бросился к матери.
Пекка присела на корточки и обняла сынишку.
– Уто, ты хорошо себя вел у тети Элимаки? – поинтересовалась она, без особого успеха стараясь говорить сурово.
Уто кивнул со всей серьезностью четырехлетнего мальчишки. Элимаки закатила глаза, чему Пекка вовсе не удивилась.
Чародейка взяла за руку боевое ядро, замаскированное под маленького мальчика, и повела домой, поглядывая, чтобы Уто не натворил чего-нибудь и по дороге.
– Постарайся не разнести весь дом, прежде чем папа придет с работы, – наставительно проговорила она, захлопывая дверь.
Ее муж Лейно тоже был волшебником, но в этом семестре его лекции заканчивались на несколько часов позже.
Уто пообещал вести себя примерно – он всегда обещал. Клятвы четырехлетнего мальчишки на ветру писаны, и Пекка это знала.
На кухне она вытащила утку из упокойника. Заклятье, наложенное на ящик, изобрели когда-то кауниане, чтобы парализовывать врагов на поле боя – покуда они сами и соседние народы не изобрели защитные чары, после чего идею забросили на несколько столетий, пока современные исследователи, разобравшись в принципах действия заклятья, не начали применять его как в медицине, так и в кулинарии. Ощипанная и потрошеная утка могла оставаться в упокойнике свежей многие месяцы.
Облитая клюквенным вареньем тушка как раз отправилась в печь, когда в глубине дома что-то с грохотом рухнуло. Пекка захлопнула дверцу печи, ополоснула руки и побежала глянуть, что за бедствие навлек на них Уто в этот раз.
Когда
Один из пришельцев был высок ростом, другой низок, но сверх того их будто в одной изложнице отливали.
– Эй ты! – окликнул крестьянина рослый. – На урожай в вашей дыре какие виды?
– Раненько судить будет, сударь, – ответил Гаривальд, как и любой другой на его месте, у кого остался хоть гран – хоть полграна – ума. – Зарядит в пору жатвы ливень, и беда! Даже страшней беда, чем могла быть, потому что инспекторы со своими подручными конунгову долю во всяком разе вывезут, а деревня после них – пробавляйся чем осталось. Если осталось.
– Раненько, значит, судить, – повторил низенький.
Говор выдавал в нем уроженца столицы, Котбуса, – для ушей Гаривальда его речь казалась резкой и отрывистой и весьма подходящей надменному чужаку. Южане не так торопились раскрывать рот. Чем спешней болтаешь, тем чаще сморозишь глупость – так, во всяком случае, говорили, когда не слышали господа.
– Если бы герцогство Грельцкое функционировало более эффективно, всем было бы лучше, – заметил рослый.
Если бы армии Свеммеля и Киота не сожгли в Грельце каждую третью деревню еще в те времена, когда Гаривальд только родился, Ункерланту было бы определенно лучше. Трудно действовать эффективно, когда остаешься без крова студеной южной зимой. Когда твои поля топчут солдаты, а скот угоняют или рубят на месте – еще труднее. Разорение тех лет ощущалось даже поколения спустя.
Невысокий инспектор злобно уставился на Гаривальда сверху вниз – очень удобно, поскольку крестьянин так и не поднялся с колен.
– Только не думай нас надуть, занизив урожай! – рявкнул он. – Мы разберемся. И обманщиков накажем примерно, уж поверь.
На это Гаривальд не мог не ответить.
– Я всего лишь простой крестьянин, сударь, – пробормотал он с неподдельной тревогой. Ему доводилось слушать, как исчезали с лица земли деревни, где осмеливались обделить казну конунга: во всяком случае, этот повод называли дружинники Свеммеля, когда грязная работа сделана. – Откуда мне знать, сколько соберет вся деревня. Это, пожалуй, только староста Ваддо может сказать.
Ваддо ему никогда не нравился. Что уж там инспекторы утворят со старостой – их забота.
Оба столичных гостя неприятно захихикали.
– Он-то знает, что мы с ним сделаем, если что, – заметил рослый, – не бойся. Но мы хотим, чтобы все знали. Это… эффективно, вот как. – Он сложил руки. – Волю конунга Свеммеля должны ведать все, а не только ваш жирный староста-олух.
– Ваша правда, сударь, – отозвался Гаривальд более сердечно, чем сам ожидал. Если инспекторы Свеммеля понимают, что Ваддо – жирный олух, может, не такие они негодяи? Нет. Это слишком мягко. Может, они не такие жуткие негодяи?