Тьма сгущается
Шрифт:
Из пасти дракона вновь хлестнуло жидкое пламя, облив бок и, что еще важней, перепончатое крыло вражеского зверя. С чудовищным ревом, захлебываясь собственным огнем, ункерлантский ящер рухнул вниз, на мертвые поля. Сабрино показалось, что он слышит предсмертный вопль летчика.
Все новые и новые ункерлантские драконы падали наземь или разлетались, лишившись седоков, но и альгарвейцы несли потери. Сабрино выл от ярости, глядя, как гибнут его подчиненные — его друзья, его соратники, — и Альгарве не могло позволить себе терять их.
Но
Пролетая над фронтом, он молча поблагодарил силы горние за то, что сражается не на земле. Он выбрал судьбу драколетчика отчасти потому — и эта причина оказалась в конечном итоге самой веской, — что по сравнению с жизнью пехотного офицера это был просто праздник какой-то.
Бембо мечтал вернуться в родной Трикарико. Работа околоточного жандарма в провинциальном городишка на северо-восточной границе Альгарве не самая интересная на свете, но теперь толстяк обнаружил, что ценил ее недостаточным образом. По сравнению с тем, что приходилось ему творить в Громхеорте и соседних поселках, обход самых неприглядных кварталов казался раем.
Пузатый жандарм не жалел — ну, не особенно жалел, — что его выдернули из домашнего уюта и отправили на запад поддерживать порядок в одном из захваченных Альгарве королевств. Кто-то ведь должен этим заниматься! А кроме того, служить жандармом в фортвежских оккупационных частях было хоть и тяжело, но во многом бесконечно лучше, чем, взвалив на плечо боевой жезл, топать по сугробам Ункерланта.
Во многом, но не во всем. Вместе с остальными жандармами из Трикарико Бембо гнал по громхеортским улицам в сторону депо, где стояли становые караваны, несколько десятков кауниан. Некоторые из светловолосых пленников шли беззаботно, но большинство с трудом скрывали страх. Мужья утешали жен, матери — детей и, утешая, кусали губы и глотали слезы.
Какой-то каунианин обернулся к Бембо.
— За что? — разводя руками, спросил он по-альгарвейски: в Громхеорте многие, хоть и скварно, владели языком захватчиков. — Что мы такого сделали, чем заслужили это?
— Пошевеливайся, — буркнул Бембо. — Пошевеливайся, а то пожалеешь.
Он и сам жалел, что ему выпала такая работа, но каунианам знать об этом было вовсе не обязательно. «Начальство знает, что делает, — думал жандарм. — Если мы хотим победить в этой распроклятой войне, тут на что угодно пойдешь. В конце концов, они же просто кауниане. Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц».
При мысли о яичнице в животе у него заурчало.
— Пошевеливатесь, пошевеливайтесь, засранцы, пока хуже не стало, — поддержал сердант Пезаро тоже по-альгарвейски — он был еще толще и ленивей Бембо. Для
Колонна заключенных миновала идущего навстречу молодого фортвежца в длиннополом кафтане. Как большинство его соотечественников, парень был смугл и крепко сложен, а основной чертой его физиономии был здоровенный нос картошкой — сбрей парень бороду, запросто сошел бы за своих дальних сородичей-ункерлантцев. Прохожий бросил что-то на своем языке в сторону кауниан — Бембо не понял ни слова, но фортвежец с грубым хохотом так выразительно провел пальцем по горлу, что понимать и не требовалось.
Орасте тоже рассмеялся.
— Фортвежцы рады-радешеньки, что мы вычистим ковнян с их земли, — заметил он, сплюнув на мостовую. — Туда им и дорога, скажу я тебе.
— Силы горние свидетели, я не великий любитель чучелок, но вот это… — Голос Бембо пресекся.
Рядом прошла симпатичная молоденькая каунианка — если уж ему приходилось приглядывать за пленниками, жандарм предпочитал хорошеньких и женского полу. За руку ее цеплялся мальчонка лет шести, совершенно счастливый — а мать его стискивала зубы до желваков на щеках, чтобы не завизжать. Бембо скрипнул зубами. Нет, без такой службы он мог бы обойтись.
Орасте сомнений не испытывал — Бембо завидовал ему в этом. Орасте редко сомневался. Как беркут, как гончий пес, старый жандарм бросался на указанную свыше добычу.
— Если б не здешние проклятые ковняне да не Валмиера с Елгавой, — сказал он, — то и войны никакой не было б. По мне, что бы ни сделали с сучьми детьми, и того мало будет. Шлюхи и мразь, до последнего чучела.
— Угу, — рассеянно буркнул Бмбо, по-прежнему не сводя глаз с молодой каунианки и ее сына.
Пока они добирались до вокзала, над светловолосыми пленниками поглумился еще один фортвежский прохожий. В разгромленной фортвежской державе темноволосые туземцы составляли девять десятых населения; остальные же были каунианами, что поселились здесь в эпоху древней своей империи. И, как подметил Орасте, к своим чужеплеменным соседям фортвежцы относились без большой любви.
— Пошевеливайтесь! — прикрикнул сержант Пезаро вновь. — Пошевеливайтесь, а то хуже будет! Здесь вам не Эофорвик какой-нибудь! В здешних краях вы своим враньем никого с толку не собьете!
Эводио снова перевел его слова на старокаунианский. Язык империи в здешних краях сохранился в неприкосновенности.
Как почти каждый альгарвеец — как почти каждый житель Западного Дерлавая, — Бембо учил старокаунианский в школе. И, как большинство, забыл все изученное, едва вышел за школьный порог. Эводио был исключением: здоровенный, почти под стать Орасте, жандарм владел древним наречием.
Один из кауниан промолвил что-то на своем языке, и Эводио перевел:
— Он спрашивает, почему вы зовете ложью эти слова. Всем известно, что это правда. И вам известно, говорит он.