Тьма сгущается
Шрифт:
— Так о чем, генерал, вы опасались сообщить мне посредством хрустального шара?
Икшид разом посерьезнел.
— Альгарвейцы начали отступление от Котбуса.
— Да ну? — пробормотал Хадджадж, чувствуя, как в животе у него поселяется ункерлантская зима.
— Насколько это скверно? — спросил он, пытаясь взять себя в руки.
— Хорошего мало, ваше превосходительство, — ответил генерал. Как большинство зувейзинских солдат, он поддерживал союз с Альгарве сердечней, нежели министр, который видел необходимость
— Если устоит Котбус, — продолжал Икшид, — устоит и Ункерлант, как вы понимаете.
Он с опаской глянул на Хадджаджа, как бы сомневаясь, что тот действительно понимает.
— О да, — рассеянно промолвил министр. — Иначе говоря, война только что стала еще тяжелей.
Генерал Икшид кивнул. В Шестилетнюю войну он служил в ункерлантском войске; он знал о тяжелых боях все, и лицо его сейчас было непроницаемо мрачно.
— Откуда нам это известно? — нащупал Хадджадж другой важный вопрос. — Это совершенно точно?
— Откуда? — изумился Икшид. — Ункерлантцы трубят об этом так громко, что и без хрустального шара слышно, вот откуда!
— Ункерлантцы, — заметил Хадджадж сдержанно, — не славятся правдивостью.
— Но не на сей раз, — уверенно промолвил генерал. — Если бы они лгали, альгарвейцы визжали бы еще громче. А те молчат. Заявляют, что «ведутся тяжелые бои», но сверх того — молчат как рыбы.
Хадджадж поцокал языком.
— Когда альгарвейцы молчат, это всегда скверный знак. Они любят похвальбу еще больше, чем ункерлантцы.
— Ну, я бы не сказал… — Икшид оборвал себя: все же в душе он был человек честный. — Может быть, и да, но слушать их не так противно.
— Что-то в этом есть, — признал Хадджадж. — Они больше на нас похожи: стремятся произвести впечатление не только содержанием, но и формой. Ну неважно. Если мы начнем сейчас обсуждать привычки иноземцев, то и через год не закончим. А у нас есть более важные дела. Например — его величество уже знает?
Икшид покачал головой.
— Нет. Я посчитал, что вначале следует известить вас.
Хадджадж снова поцокал языком.
— Плохо, генерал. Плохо. Царь Шазли должен знать о таких делах.
— Вы тоже, ваше превосходительство, — ответил Икшид. — Возможно, даже больше самого царя.
Это была правда, пускай и невежливо высказанная. Но правда, как давно усвоил Хадджадж, — вещь многогранная.
— Возрадуется ли ваше сердце, генерал, если я возьму на себя труд известить его величество?
— Безмерно, — не стал отрицать Икшид.
— Тогда я этим, пожалуй, займусь, — отозвался Хадджадж, стараясь, чтобы в голосе его не прозвучало обиды.
Следовало предположить, что генерал вытащил министра из поместья в такой ливень больше для
Царскому министру не составило труда добиться приема у его величества.
— Жуткая погода, не правда ли? — заметил Шазли, когда Хадджадж склонился перед ним в поклоне, и тут же с любопытством глянул на старика: — Что же привело вас в город из сухого уютного поместья в такой скверный денек, ваше превосходительство?
— У меня тоже крыша течет, ваше величество, — признался Хаддджадж. — Когда зовет долг, я следую его велению. О наших кровельщиках этого, к несчастью, сказать нельзя.
— Ха, — проронил Шазли. Огонек в его глазах не угас. — И что же за долг зовет тебя? — Он покачал головой. — Нет, не отвечай. Освежимся чаем, вином и печеньем, а потом перейдем к делу.
Будучи царем, Шазли имел право нарушить обряд гостеприимства, и министр иностранных дел пожалел, что его величество этим правом пренебрегали. Медлить со столь важными новостями казалось ему неправильным.
Но потягивая вначале чай, а затем финиковое вино и закусывая пахлавой с фисташками, Хадджадж заключил, что задержка, в сущности, значения не имеет. Шазли не дурак. Он догадается, что ради добрых вестей Хадджадж не стал бы спускаться в город из усадьбы на холме.
В конце концов царь повторил свой вопрос.
— Меня вызвал через хрустальный шар генерал Икшид, — ответил Хадджадж. — Он убедил меня, что поступившие к нему сведения нельзя доверить эфирным волнам.
— Да ну? — Царь Шазли залпом допил остатки вина в бокале. — Дай догадаюсь: альгарвейцы отступили от Котбуса.
— Похоже на то, ваше величество. — Хадджадж склонил голову. Да, царь вовсе не дурак. — Об этом объявили ункерлантцы. Альгарвейцы даже не попытались их опровергнуть. Так что скорей всего это правда.
Шазли тяжело вздохнул.
— Насколько всем было бы проще жить, если бы конунга Свеммеля вышвырнули из столицы на крайний запад Ункерланта.
— Верно, — согласился Хадджадж. — Но в жизни редко все бывает так просто, как нам хотелось бы.
Он призадумался: а понимает ли это царь Шазли? Его величество не только молод — с малых лет он получал все, о чем мог мечтать. Стоит ли удивляться, что мир представляется ему весьма просто устроенным?
— Мы получили в этой войне все, на что смели надеяться, — промолвил царь. — Ты со мной не согласен? Теперь следует надеяться лишь, что мы удержим все, что сумели отхватить.
Мысль эта показалась Хадджаджу весьма здравой — собственно, министр иностранных дел Зувейзы думал точно так же.
— Ваше величество, — промолвил он, — я приложу все усилия, чтобы добиться этой цели.
— Вот и славно, — заключил Шазли. — Я знал, что могу на тебя положиться.