Тьма сгущается
Шрифт:
Генерал-лейтенант Жункейро, командир экспедиционного корпуса, подозвал чародея.
— Что они там бормочут? — бесцеремонно поинтересовался здоровяк. Рыжие генеральские усищи присыпала седина. — Вы же их наречие знаете.
— Ни слова не знаю, — меланхолично отозвался Фернао, отчего глаза генерала вылезли из орбит. — Но если прислушаетесь, то заметите, что они обращаются к нам по-лагоански… на свой манер, конечно.
Жункейро склонил голову к плечу.
— И правда, — признал он с неподдельным изумлением. Потом лицо его окаменело. —
Фернао покосился на него с раздражением.
— Понятия не имею — здешние края не терпят волшебства, если не считать камланий туземных шаманов. Но не кажется ли вам, генерал, что разумней будет приготовиться к атаке? На случай, если кочевники не лгут.
— Вот-вот стемнеет, — промолвил Жункейро. — Даже янинцы не такие дураки, чтобы нападать ночью… полагаю.
Однако приказ был отдан, и армия принялась судорожно перестраиваться из походной колонны в боевые порядки.
И действительно — враги напали посреди ночи. Вокруг лагоанских позиций начали рваться ядра: неоформленная магия во всех частях света была одинаково разрушительна. Завывая, точно горные гамадрилы, ринулись вперед янинцы. Вспышки жезлов рассеивали темноту. Жункейро сдерживал своих солдат сколько мог, а затем все легкие ядрометы, составлявшие корпусную артиллерию, открыли огонь разом. Лагоанские пехотинцы из ледяных окопов палили огнем солдат короля Цавелласа.
К изумлению и восторгу Фернао, янинцы рассеялись после первого же удара. Очевидно, они полагали, что смогут привести своих противников в смятение и ужас ночной атакой, а когда этого не случилось, одни обратились в бегство, другие бросали жезлы в снег, сдаваясь, и только отчаянное сопротвление арьергарда не позволило Жункейро уничтожить янинские силы до последнего бойца.
Прежде чем на севере блеснул первый свет зари, лагоанский командир объявил:
— Путь на Мицпу открыт!
— Если бы вы там бывали, то не радовались бы так, — отозвался Фернао, зевнув.
Жункейро не обратил на чародея никакого внимания. Тот, в общем-то, и не ожидал иного.
Талсу уже привык, что альгарвейцы расхаживают по улицам Скрунды как у себя дома. К захватчикам он не испытывал столь жгучей ненависти, как многие его соотечественники, — в основном потому, что для предотвращения разгрома сделал больше, чем многие елгаванцы. Его полк вторгся на земли Альгарве, хотя вырваться из предгорий хребта Братяну на равнины и захватить Трикарико им не удалось. Кроме того, солдат сложил оружие, только когда Елгава капитулировала. Хоть его страна проиграла войну, себя юноша в этом не винил.
Отец его полагал иначе.
— Если бы мы воевали упорней, — промолвил он, подняв голову над выкройкой альгарвейского мундира, — мне не пришлось бы заниматься такой работой.
Талсу понимал это как: «Если бы тывоевал
— Нет, — со вздохом отозвался юноша. — Ты нашивал бы самоцветы на пелерину какой-нибудь дамы и точно так же ворчал бы.
Траку хмыкнул, взьерошив обеими руками волосы. Портной начинал уже седеть, но в светлых, как у всех его соотечественников, волосах серебро терялось.
— Ну и что с того? — промолвил он. — По крайней мере, то была бы наша дворянка, а не всякая рыжая лиса.
Прежде чем ответить, Талсу выглянул на улицу. Никто из прохожих вроде бы не собирался заглянуть в портновскую мастерскую на первом этаже домика, в котором юноша обитал с родителями и сестрой.
— Если бы не наши высокородные болваны в офицерских чинах, — промолвил Талсу, убедившись, что может говорить без опаски, — может, нынче клятый рыжик не звался бы королем Елгавы. Мне, если помнишь, под их началом служить приходилось — я знаю, что они за вояки.
Траку вытряхнул из кассы малый сребреник с отштампованным орлиным профилем короля Майнардо, бросил на пол и припечатал каблуком.
— Вот что я сделал бы с любым рыжиком, тем более с придурочным братцем короля Мезенцио, кто взгромоздит седалище на трон приличной каунианской державы!
— Я ему тоже в любви не признавался, — ответил Талсу. — Кому он нужен? Но если бы король Доналиту не сбежал в Лагоаш, когда рыжики прорвали фронт, альгарвеец не звался бы теперь нашим королем. По мне, отец, от Доналиту проку было не больше, чем от нашего дворянства.
— Это тебе альгарвейцы нашептали, — отрезал отец. — От короля и не должно быть проку, король сам себе прок. Король стоит за державу, иначе какой же он король? А как может альгарвейский королек за каунианскую державу стоять? Это же против всякой натуры, вот оно как!
На это у Талсу не нашлось что ответить. Судя по тому, что знал юноша о чародействе, — а знал он немного — отец был прав. Но Траку, поминая елгаванское дворянство, думал о попусту растраченных деньгах. До войны Талсу относился к высшему классу так же. Сейчас, вспоминая о графьях да герцогах, он думал о более дорогом товаре — попусту растраченных жизнях.
— Потом поговорим, — промолвил он, выходя из лавки. — Утром мама просила купить немного оливкового масла и чеснока, а я так и не собрался.
— Тогда иди. — Траку с охотой оставил пустой спор. — И поторопись, если не хочешь остаться без ужина.
Улыбнувшись — хотя отец вовсе не шутил, — юноша направился в бакалейную лавку. Погода стояла теплая. В Скрунде зимы редко бывали холодными, а уж пляжи северной Елгавы, обращенные через Гареляйский океан к берегам экваториальной Шяулии, и вовсе не знали морозов. В более счастливые времена пляжи эти полнились отдыхающими, что спасались от южных морозов.