Тьма сгущается
Шрифт:
— Неплохую суповую кость я выбрал, — похвастался юноша. — Мяса немало, и костный мозг внутри. И еще кусок окорока — до завтра доживет.
— Я разведу огонь в печи и порежу пока овощей на похлебку, — промолвила Ванаи. — Неплохая кость.
— Погоди! — Эалстан продолжал копаться в брезентовом мешке. — Вот, держи, я тебе принес.
Он протянул ей три книги на фортвежском — одной, заметила Ванаи, оказался классический любовный роман «Песнь глухонемого».
— На твоем языке я ничего для тебя не нашел, — добавил он, будто
— Я знаю, что запретили, — ответила Ванаи. — Помню, как злился дед, что ему приходится писать статьи по-фортвежски. Спасибо большое! Я как раз думала сегодня, что надо бы подыскать себе занятие, а ты мне его нашел.
— И я думал то же самое — ну, что тебе скучно, — ответил Эалстан. — Невозможно же все время сидеть в четырех стенах.
Ванаи уставилась на него. К глазам подступили слезы; пришлось отвернуться на миг, чтобы сморгнуть их. Эалстан как мог заботился о ней и старался сделать ее счастливой. Это до сих пор изумляло девушку, непривычную к заботе. Они сбежала из дома отчасти по настоянию Эалстана, но и потому еще, что решила: хуже, чем с дедом, все равно не будет. А еще она чувствовала себя виноватой, потому что из-за нее Эалстан разругался с родными.
Но она вовсе не ожидала, что будет, несмотря ни на что, так счастлива.
— И этот купец неплохо платит, — заметил Эалстан. — Можно будет немало отложить на черный день. Можно было б подумать и о том, чтобы найти квартиру получше, но раз такие дела — думаю, наличные нам пригодятся больше.
Когда Ванаи встретила Эалстана собирающим грибы, она не думала, что у него столько здравого смысла. И когда любилась с ним — тоже не думала, как бы ей ни было ей приятно и как бы ни было удивительно, что после Спинелло она способна получать только удовольствие.
— Страсть проходит, мудрость остается, — вспомнила она старинную каунианскую поговорку.
— Надеюсь, страсть пройдет не так быстро, — ответил Эалстан по-кауниански, медленно и внятно.
Ванаи всегда приятно было слышать, как он говорит на ее родном языке. Хотя девушка гораздо свободней владела фортвежским, нежели он — каунианским, Эалстан старался ради нее. К такому Ванаи тоже не привыкла.
— И знаешь, что еще? — продолжал он на том же наречии.
— Нет. Расскажи!
— Торговец, у которого я проверял сегодня складские книги, знаком с Этельхельмом, певцом, и говорит, что оркестру Этельхельма тоже нужен счетовод! — выпалил Эалстан таким тоном, словно увидал дневную звезду.
Ванаи, однако, это имя ничего не говорило.
— Он известный музыкант? — спросила она.
Фортвежцы и кауниане в своих мызукальных вкусах резко расходились: то, что нравилось одним, других обыкновенно оставляло равнодушными.
— Самый лучший! — воскликнул Эалстан, от возмущения переходя на родной фортвежский.
— Ну ладно.
Ванаи
Ночь и туман. Зимой — а впрочем, и во все времена года — туман накатывал на город Тырговиште с океана, накрывая его, как окутывал он все приморские поселки на пяти крупных островах Сибиу. Комендантский час, который оккупационные войска ввели на территории покоренной державы, давно начался, а Корнелю все еще бродил по улицам. Он надеялся — и на это имел веские причины, — что вражеские патрули не заметят его. Это было бы очень некстати: альгарвейцы искали диверсанта Корнелю в холмах в центре острова и, без сомнения, разыскивали его здесь, в родном его городе.
Но даже если охота на него объявлена, Корнелю уверен был, что сможет ускользнуть. Всю жизнь он прожил в Тырговиште и с закрытыми глазами мог бы найти дорогу в его переулках. Разве что солдатам Мезенцио очень повезет и они успеют спалить беглеца, прежде чем тот завернет за угол или нырнет под арку… но это вряд ли.
Он выдохнул, и дыхание его повисло облачком, сливаясь с клубами непроглядного тумана. Непроглядного потому, что уличные фонари не горели, чтобы не привлекать лагоанских драконов-бомбардировщиков. Корнелю знал, что фасады домов и лавок, которые он миновал, сложены из глыб грубого серого известняка, скрепленных цементом. Знал, что островерхие крыши покрыты красной черепицей. Знал — потому что видел их прежде. Сейчас он не видел ничего.
Вздрогнув, моряк поплотнее закутался в драный тулуп. Когда-то он был офицером военно-морского флота Сибиу, лучшим наездником на левиафанах во всем офицерском корпусе армии короля Буребисту. У него был отменный гардероб — мундиры, килты, плащи теплые и тонкие… Но теперь, как спустившийся с холмов лесоруб, он носил одно и то же платье, не снимая, и радовался, что может хоть немного согреться.
Он сделал еще шаг. Ну да, вот он, поребрик. Корнелю собирался уже ступить на мостовую, когда услышал шаги нескольких пар ног. Моряк отступил. Кто-то из незнакомцев споткнулся и выругался громко и от души по-альгарвейски. Корнелю отменно владел этим языком, но понял бы почти все и так: сибианский и альгарвейский были близки, точно братья.
А еще он понимал, что ругань эта грозит ему большой бедой. Как можно тише он отступил к стене, готовый обратиться в бегство, если альгарвейцы обнаружат его. Но те миновали нарушителя, даже не заметив.
— …Да нету никаких вонючих сибов тут, не полезут они никуда эдакой ночкой, — ворчал тот, что споткнулся. — Только время зря тратим. Если кто из дому и выберется, так через пять минут шею себе свернет, и поделом ему!
— Ты себе уже едва не свернул, это точно, — отозвался кто-то из его товарищей, и остальные расхохотались.