Тьма сгущается
Шрифт:
Лавка бакалейщика находилась близ городского рынка. Как всегда, Талсу оглядел площадь в надежде углядеть что-нибудь любопытное, но ничего не увидал, зато вздрогнул от изумления. Глупость, конечно: альгарвейцы снесли триумфальную арку времен Каунианской империи несколько месяцев тому назад. Но Талсу до сих пор не привык, что ее больше нет.
В бакалею Талсу обожал ходить — надеялся застать в лавке прелестную дочку хозяина. Когда он вошел, Гайлиса улыбнулась ему из-за прилавка.
— Привет, Талсу, — сказала она. —
— Кувшин оливкового масла, второй отжим, и немного чеснока, — пробормотал юноша.
— Чеснока сколько хочешь, — ответила Гайлиса, — а вот масло второго отжима у нас кончилось. Возьмешь деревянное или девственного отжима? — И, прежде чем Талсу успел открыть рот, девушка предупреждающе подняла руку: — И если ты сейчас отпустишь шуточку на эту тему, точно альгарвеец, я расколочу кувшин о твою башку. Ты меня понял?!
— Я разве что-то сказал? — возмутился Талсу так искренне, словно старая шутка никогда ему не вспоминалась. Дочка бакалейщика фыркнула недоверчиво. — Возьму что получше с твоего позволения.
— Ну ладно, раз ты так мило выкрутился… — Гайлиса сняла с полки глиняный кувшинчик и поставила на прилавок. — Чеснока сам наберешь или я?
— Выбери ты, — попросил Талсу, — у тебя лучше получится.
— Знаю, — отозвалась Гайлиса. — Мне интересно было — ты это понимаешь?
Она выдернула из связки изряднух размеров головку и вручила юноше, промолвив что-то на старокаунианском. Талсу не так долго ходил в школу, чтобы научиться древнему наречию, а современный елгаванский слишком далеко отошел от своего предка, чтобы юноша мог догадаться о значении слов.
— Что ты сказала? — пришлось спросить ему.
— Смердящая роза, — перевела Гайлиса. — Не знаю, почему во времена империи так называли чеснок — на розу вовсе не похож, — но так было.
— Он и не смердит вовсе, — возмутился Талсу. — Не знаю, кому бы чеснок не нравился. Силы горние, его даже рыжики едят!
— Рыжики все едят, — отозвалась Гайлиса, вздернув губку. — Отца совсем объели, а платят только полцены. И не пожалуешься — вовсе платить перестанут, а просто заберут. Они же оккупационные власти, что хотят, то воротят.
— Моему отцу они всегда платят. Пока платят, — заметил Талсу. — Не знаю, что он станет делать, если они платить перестанут: только на них и держимся.
— Воры они, — холодно промолвила Гайлиса. — Воры хуже наших благородных, и проку с них меньше. Не думала, что когда-нибудь скажу такое… но это правда.
— Ага. — Талсу кивнул. — Они бы много друзей могли завести, если бы поприжали дворян и сами не слишком бесчинствовали, но это ниже их достоинства. Король Майнардо! Словно альгарвеец может быть у нас королем!
— Мы проиграли войну. Это значит, что они могут творить у нас что хотят, — отозвалась Гайлиса. — Они нас побили… и будут бить, пока сил хватит.
Талсу расплатился за масло и чеснок и выбежал
Заглянув по дороге в таверну, он купил стакан красного вина, сдобренного апельсиновым соком. Вино было дешевое, кислое и терпкое, но все же лучше, чем жиденькое безвкусное пиво, какое наливали к завтраку на полевых кухнях. Должно быть, поставщики прикарманили половину казенных денег. Так и складывались состояния во время войны.
На выходе из таверны Талсу едва не столкнулся с парой альгарвейских солдат: если бы не отскочил вовремя, они бы сбили его с ног. Очень хотелось набить наглецам морды, но Талсу не осмелился. Двое на одного — не самая честная драка, и даже если ему удалось бы одержать верх, весь гарнизон Скрунды бросился бы по его следу.
Мысленно честя на все корки и альгарвейцев, и себя, Талсу двинулся домой. Отец уже прострочил швы на одной из половинок офицерского мундира и сейчас бормотал заклятие, которое позволит закончить работу. Применять закон подобия впрямую чары не позволяли: левая половина мундира отражает правую, точно зеркало. Талсу не хотел бы самолично накладывать такие чары: таланта у него не хватало. Но отец его славился как лучший портной не только Скрунды, но и соседних городков — не только благодаря умению обращаться с иголкой и ниткой, но и оттого, что заклятия позволяли ему прикладывать меньше труда.
Стоило Траку вымолвить последнее слово, как нитка, которой портной проложил швы, завилась, словно живая, и сама собой прошила ткань, в точности повторяя сделанные вручную швы на правой стороне. Отец тревожно следил за действием заклятия — даже давно знакомым чарам он доверял меньше, чем собственным рукам. Но все получилось отлично.
— Здорово сработано, отец, — заметил Талсу, кладя масло и чеснок на прилавок рядом с готовым мундиром.
— Да, хотя мне хвастаться и не пристало, — согласился Траку. — Жалко такую красоту на рыжиков тратить, вот в чем горе.
Талсу, поморщившись, кивнул.
Ничего подобного Эофорвику Ванаи в жизни своей не видывала. Правда, в короткой своей жизни она ничего увидеть и не успела: только Ойнгестун да Громхеорт, куда наведывалась с дедом пару раз. Тогда Громхеорт показался ей огромным городом. По сравнению с ее родным Ойнгестуном так и было. Но рядом со столицей Фортвега — бывшей столицей, поправила она себя, бывшего Фортвега — Громхеорт становился тем, чем и был: провинциальным городком, каких в державе наберется поболее двух дюжин.