Том 3
Шрифт:
— Миллион девятьсот тысяч! — не отступал Таскинар.
— Два миллиона! — не задумываясь, крикнул Кольдеруп и чуть-чуть побледнел, но всем своим видом он давал понять, что так легко не сдастся.
Таскинар был вне себя. Огромное лицо толстяка напоминало теперь красный диск железнодорожника, которым останавливают поезда. Но, видно, Кольдеруп, не считаясь с сигнализацией, продолжал разводить пары. Таскинар это почувствовал. Кровь еще больше прилила к его лицу. Толстыми пальцами, унизанными бриллиантами, он теребил массивную золотую цепочку от часов, затем, взглянув на своего противника, на минуту закрыл глаза и снова открыл.
— Два миллиона пятьсот тысяч! — изрек наконец богач из Стоктона, надеясь последним маневром устранить дальнейшую надбавку.
— Два миллиона семьсот тысяч! — спокойно бросил Уильям Кольдеруп.
— Два миллиона девятьсот тысяч!
— Три миллиона!
Да! Уильям Кольдеруп из Сан-Франциско действительно назвал цифру в три миллиона долларов!
Разразились аплодисменты, но они тут же смолкли, ибо Дин Фелпорг, повторив последнюю сумму, поднял молоток и приготовился снова опустить его. Даже он, искушенный аукционист, привыкший ко всяким неожиданностям, на этот раз не мог больше сдерживаться.
Взгляды всех собравшихся в зале обратились к Таскинару.
Толсгяк прямо ощущал их тяжесть, но еще больше давила на него ужасающая сумма: три миллиона долларов. Она буквально навалилась на него. Он хотел что-то сказать, возможно, еще прибавить цену, но не мог... Хотел пошевелить головой... Не тут-то было...
Наконец он произнес слабо, но достаточно внятно:
— Три миллиона пятьсот тысяч!
— Четыре миллиона! — парировал Уильям Кольдеруп.
Это был последний, сокрушительный удар. Таскинар сдался. Молоток в последний раз глухо ударился о мраморный стол.
Остров Спенсер за четыре миллиона долларов был присужден Уильяму Кольдерупу из Сан-Франциско.
— Я отомщу! — злобно прошипел Таскинар.
И, бросив испепеляющий взгляд на противника, выскочил на улицу и зашагал к гостинице.
Тем временем сопровождаемый криками «ура» Уильям Кольдеруп дошел до Монтгомери-стрит. Энтузиазм американцев достиг такого градуса, что они даже забыли пропеть неизменную в подобных случаях «Янки Дудл»! [ [62]
62
"Янки Дудл" - национальная песня северо-восточных штатов США.
Глава III, в которой беседа Фины Холланей с Годфри Морганом сопровождается игрой на фортепьяно
Итак, Уильям Кольдеруп возвратился в свой особняк на улице Монтгомери. Для Сан-Франциско она значит то же, что Риджент-стрит для Лондона, Бродвей для Нью-Йорка или Итальянский бульвар для Парижа. Вдоль громадной артерии, идущей через весь город параллельно набережной, не утихает оживление. Множество трамваев, кареты, запряженные мулами или лошадьми, деловые люди, спешащие по каменным тротуарам вдоль витрин бойко торгующих магазинов, а еще больше — любителей хорошо провести время у дверей баров.
Как описать особняк набоба из Фриско? Здесь было больше комфорта, чем вкуса, меньше эстетического чутья, чем практичности. Ведь то и другое обычно не уживается.
Пусть читатель узнает, что в доме был великолепный салон для приемов, а в нем стояло фортепьяно, звуки которого
«Вот удача! — подумал он. — Оба здесь. Дам только распоряжение кассиру и сразу к ним».
И Кольдеруп направился к своему кабинету, собираясь тут же покончить с делом о покупке острова Спенсер, чтобы больше к нему не возвращаться. Оставалось только реализовать несколько ценных бумаг да уплатить за покупку. Четыре строчки биржевому маклеру, и делу конец, после чего Уильям Кольдеруп сможет заняться другой операцией, не менее приятной, но совсем в другом роде.
Действительно, молодые люди находились в салоне. Она сидела за фортепьяно, а он, полулежа на диване, рассеянно слушал мелодию, которую извлекали из инструмента ее пальцы.
— Ты слушаешь? — спросила она.
— Конечно, Фина!
— Да, но слышишь ли ты хоть что-нибудь?
— Как же, все слышу. Никогда ты так хорошо не играла этих вариаций из «AuldRobinGray» [63] .
— Но ведь это совсем не «AuldRobinGray», Годфри, это «Гретхен за прялкой» Шуберта.
63
]"AuldRobinGray"- "Старый Робин Грей" (шотл. )-опера, написанная по мотивам одноименной шотландской баллады Анн Линдсей, которую приписывают американскому композитору Александру Рейналу (1756-1804).
— Так я и думал, — равнодушно бросил Годфри.
Молодая девушка подняла руки над клавишами и несколько мгновений держала их так, словно собираясь взять аккорд. Потом, повернувшись вполоборота, посмотрела на Годфри, который, казалось, избегал встречаться с ней взглядом.
Рано потеряв родителей, Фина Холланей воспитывалась в доме своего крестного, Уильяма Кольдерупа, любившего ее как родную дочь. Фине исполнилось шестнадцать лет. У девушки с миловидными чертами, белокурой головкой и решительным характером было доброе сердце, но не меньше и практического ума, ограждавшего ее от грез и иллюзий, свойственных юному возрасту.
— Годфри? — произнесла она.
— Что, Фина?
— Где сейчас витают твои мысли?
— Как где? Возле тебя... Здесь...
— Нет, Годфри, мысли твои не здесь... Они далеко-далеко... За морями... Не правда ли?
Рука Фины упала на клавиши. Прозвучало несколько минорных аккордов, их грустная интонация, видимо, не дошла до племянника Кольдерупа.
Его мать была родной сестрой богача из Сан-Франциско, она рано умерла, оставив сына на руках дядюшки, ибо отца Годфри Морган потерял еще раньше. Как и Фина Холланей, Годфри получил воспитание в доме Уильяма Кольдерупа, настолько увлеченного делами, что у него не нашлось времени подумать о собственной семье.
Годфри было двадцать два года, и он вел абсолютно праздную жизнь. Хоть молодой человек и удостоился университетского диплома, но более образованным от этого не стал. Жизнь предоставляла Годфри Моргану большие возможности, открывала перед ним пути, по которым он мог идти в любую сторону, но в конце концов пришел бы туда, где ему улыбнулось бы счастье.
Годфри отличался хорошим сложением, воспитанием, элегантностью. Он никогда не носил колец или запонок с драгоценными камнями, одним словом, не питал пристрастия к ювелирным магазинам, до которых так падки его сограждане.