Том 3

Верн Жюль

Капитан тут же велел матросам отпустить несчастного.

— Кто ты? — спросил он.

— Сын неба.

— Как твое имя?

— Сенг-Ву.

— Что ты здесь делаешь?

— Плыву, — вежливо ответил китаец, — и при этом никому не причиняю ни малейшего вреда.

— Верно! Ни малейшего вреда!.. А когда же ты успел спря­таться в трюме? Незадолго до отхода?

— Так оно и было, капитан.

— Чтобы бесплатно прокатиться из Америки в Китай, на другой берег Тихого океана?

— Да, если вам угодно.

— А если мне это неугодно? Если я предложу тебе добраться до Китая вплавь?

— Попробую, — с китайской улыбкой ответил Сенг-Ву, — но скорее всего я утону по дороге.

— Ах, вот что! Сейчас я покажу тебе, как экономить

деньги на проезд.

Не вмешайся Годфри — крайне рассерженный капитан, веро­ятно, тут же привел бы свою угрозу в исполнение.

— Послушайте, капитан, — обратился к нему молодой путеше­ственник. — Лишний китаец на борту «Дрима» — значит одним китайцем меньше в Калифорнии. А там их и без того достаточно...

— Даже предостаточно, — заметил немного успокоившийся Тюркот.

— Действительно, их там слишком много, — продолжал Годфри. — Итак, за то, что этот оборванец счел нужным освобо­дить от своего присутствия Сан-Франциско, он заслуживает снис­хождения. Давайте высадим его где-нибудь неподалеку от Шанхая и забудем о нем.

Утверждая, что в штате Калифорния слишком много китайцев, Годфри выражал мнение большинства калифорнийцев. В самом деле, массовое переселение жителей Китая в Америку станови­лось серьезной проблемой. Трудолюбивый народ, отличавшийся особым мастерством в промывании золота, довольствуясь еже­дневной щепоткой риса да несколькими глотками чая, позволял себя безбожно эксплуатировать, тем самым снижая заработки и у местных рабочих. По этой причине, а также из опасения, как бы китайцы не получили голосов в Конгрессе, их иммиграцию, вопреки американской конституции, пытались ограничить особым законом, а именно: китайцы были лишены права гражданства. Жили они обособленно, сохраняя свои обычаи. Граждане Соеди­ненных Штатов относились к ним примерно так же, как к неграм или индейцам.

В столице Калифорнии китайцы поселились в квартале близ улицы Сакраменто, где красовались их вывески и традиционные фонарики. Там разгуливали тысячи китайцев в национальных халатах с широкими рукавами, в конусообразных шапках и сапо­гах с загнутыми носками. Чаще всего они служили в лавках, нанимались садовниками или поварами, работали в прачечных и имели даже свои драматические труппы.

Пора уже сообщить читателям, что Сенг-Ву состоял в одной из таких трупп на амплуа первого комика, если подобное амплуа вообще может быть применимо к китайскому актеру. Действи­тельно, лица у них столь серьезны, даже когда они шутят, что калифорнийский романист Брет Гарт с полным основанием утвер­ждал, будто никогда не видел на сцене ни одного смеющегося китайского актера. По этой же причине, присутствуя на представ­лении китайской пьесы, он никак не мог решить, трагедию дают или фарс.

Итак, Сенг-Ву был комическим актером.

Закончив сезон с большим успехом и небольшим количеством звонкой монеты, он решил еще при жизни добраться до родной страны [82] для чего и проскользнул тайком в трюм парохода «Дрим». Запасшись провизией, Сенг-Ву, как видно, надеялся про­вести на судне несколько недель, а потом незаметно высадиться где-нибудь на китайском берегу.

Годфри сделал правильно, вступившись за безбилетного пасса­жира, и капитан Тюркот, бывший, в сущности, не таким уж грозным человеком, каким хотел выглядеть в глазах окружающих, с легкостью отказался от своего решения выбросить Сенг-Ву за борт. Теперь китайцу не было надобности забиваться в трюм, и он мог продолжать путешествие. Правда, китайский актер старатель­но избегал встреч с матросами, не упускавшими случая как-нибудь задеть его. Впрочем, Сенг-Ву так мало весил, что его присутствие на судне не вызвало перегрузки, и, хотя китаец путешествовал бесплатно, Уильяма Кольдерупа он не разорил ни на один цент.

82

По китайскому обычаю, захоронение нужно производить только

на родной земле, и суще-ствуют специальные суда, занимающиеся перевозкой трупов, (Примеч. автора.)

И все же появление китайца на «Дриме» наводило капитана Тюркота на размышления, которые были понятны только его помощнику:

— Как бы не помешал проклятый китаец, когда дойдет до дела... Вот уж некстати свалился нам на голову этот сын Поднебес­ной империи! [83] Впрочем, тем хуже для него!

Глава VII, в которой читатель сможет убедиться, что Уильям Кольдеруп не напрасно застраховал свой корабль

В течение трех следующих дней — тринадцатого, четырнадца­того и пятнадцатого июня — барометр медленно опускался ниже отметки «переменно», стрелка колебалась между «дождем», «ве­тром» и «бурей». Ветер стал заметно свежее. «Дриму» приходи­лось бороться с высокими волнами, набегавшими с носа. Паруса предусмотрительно убрали; пароход продвигался вперед только благодаря гребному винту, да и то вращавшемуся не в полную силу, чтобы избежать резких толчков.

83

Поднебесная империя - Китай.

Годфри легко переносил и бортовую и килевую качку, не теряя ни отличного настроения, ни завидного аппетита. Кажется, юно­ша действительно любил море, чего нельзя сказать о Тартелетте.

Тартелетт море ненавидел, и оно платило ему тем же. Надо было видеть несчастного учителя изящных манер, когда, забыв о профессиональной грации, он выписывал на палубе вензеля вопреки всем правилам танцевального искусства! Но ему ничего другого не оставалось: гораздо хуже отсиживаться в каюте, без воздуха, где так же качает и трясет.

Начиналась боковая качка — беднягу швыряло от одного бор­та к другому.

Начиналась килевая качка — и его перекатывало от кормы к носу.

Подавляя тошноту, Тартелетт цеплялся за планширы, пытался ухватиться за шкоты, принимая самые нелепые, с точки зрения классической хореографии, позы!

Ах, если бы учитель мог взлететь ввысь, как воздушный шар, и не делать больше диких прыжков на постоянно раскачивающей­ся палубе! И зачем только сумасбродному богачу Уильяму Кольдерупу вздумалось обречь его на такие пытки!

— Долго еще будет продолжаться эта ужасная погода? — по двадцать раз на дню спрашивал он у капитана Тюркота.

— Гм... Барометр пока не радует, — отвечал капитан, хмуря брови.

— А скоро ли мы прибудем на место?

— Скоро, господин Тартелетт!.. Гм... теперь уже скоро... При­дется еще немного потерпеть.

— И этот океан называется Тихим! — повторял несчастный в промежутках между позывами к рвоте и акробатическими куль­битами.

Надо сказать, что учитель танцев страдал не только от морской болезни, но еще и от страха, охватывавшего его при виде громад­ных валов, поднимавшихся до уровня палубы. Хореографа оглу­шал грохот машинного отделения, шум выхлопных клапанов, выпускавших отработанный пар мощными толчками. Он всем телом ощущал, как пароход проваливается в какую-то пропасть и тут же выскакивает пробкой, взлетая на водяную вершину.

— Нет, тут ничем не поможешь, корабль непременно перевер­нется, — повторял несчастный, устремив на своего ученика бес­смысленный взор.

— Спокойствие, Тартелетт! — утешал его Годфри. — Кора­блю положено качаться на волнах, и при этом плавать, а не тонуть.

— Не вижу оснований для успокоения, — сердился танцор.

Одержимый маниакальной идеей, учитель танцев надел на себя спасательный пояс и не расставался с ним ни днем, ни ночью. Всякий раз, когда море немного успокаивалось, он наду­вал его потуже, но, как ни старался, ему казалось, что пояс еще недостаточно надут. Страх Тартелетта был вполне понятен. Че­ловеку, не привыкшему к морю, разгул стихии доставляет нема­ло тревог, а Тартелетт никогда не плавал даже по тихим водам бухты Сан-Франциско.