Томас Рифмач
Шрифт:
— Заклять… О черт. Хватит об этом.
— Хватит, — подтвердила я. — Давайте-ка без вопросов.
— Не тревожься, — мрачно говорит он. — Ты ведь тоже не особо изменилась.
Он снова задрожал: отвык от холода, а ведь сейчас только осень. Я подкинула в огонь еще торфа. Надо поискать ему одежду потеплее.
День был пасмурный, в воздухе пахло зимой. Мы втроем все утро возились в доме, Гэвин ткацкий станок налаживал, Томас пытал свою бедную арфу, так что даже мне ее жалко стало, и тут Гэвин откладывает
— Вставай-ка, парень. Как раз успеем добраться до «Серебряного Петуха» и к полуночи домой вернуться. Я бы не отказался от глотка Чего покрепче, да в хорошей компании.
Два-три раза в год на Гэвина находит желание до таверны прогуляться. Может, и сейчас нашло. Только Том говорит: «Нет, я лучше останусь», да так тихо, я еле разобрала.
— Ты что же, не хочешь послушать, что в мире делается? — гудит Гэвин еще настойчивее. — Ни в жизнь не поверю!
Гэвин уже дверь отпирает.
— Да ты же мужчина, — говорит, — а не сопливый подменыш. Вот и веди себя, как положено.
Оно верно, да только Рифмач, с этим его затуманенным взором и длинными волосами, на эльфа куда больше похож, чем на человека; Он повернулся и в упор посмотрел на Гэвина, стоявшего возле двери.
— Я — провидец, — говорит. — Этих ты куда относишь?
— Тем лучше, — как ни в чем не бывало, отвечает Гэвин. — К людям, которые знают чуток поболе других.
— Только и всего? — переспрашивает Томас и начинает заводиться. — Спроси-ка меня о чем-нибудь. Что с тобой будет, например. И я скажу правду.
— Этого мне ничего не надо. Я про тебя хочу знать, где ты был, с кем и зачем.
Вот оно и случилось. В первый раз с тех пор, как он пришел, мы спросили его напрямик. И, судя по тому, как напряглись у него плечи, мы должны были получить ответ.
— Я был у Королевы Эльфов, Гэвин. Она увезла меня с собой под Холмы, и там я служил ей семь лет, на пиру и в постели. Она обрекла меня на эту службу и на молчание, а потом освободила, наградив даром истинной речи, и вот я здесь, перед вами.
— Здорово, — сопит Гэвин, — а ежели я теперь тебе скажу, что ты врешь?
Томас вскинулся, но заставил себя сдержаться и четко ответил:
— Я рассказал тебе все, как было! Как ты думаешь, не проще ли мне было сочинить для тебя историю позабористей, дуралей ты старый.
Гэвин так и стоит, где стоял, ни на волосок не сдвинулся.
— Выходит, я старый дурак?
— Нет, — помотал головой Том. — Прости меня, Гэвин.
— Да я просто выяснить кое-что хотел, — мягко так говорит мой муженек, подходит поближе и кладет руку Тому на плечо. — Ты и правда мужчина, Томас. Мужчина, который немного вышел из себя. Бывает. Давай-ка выпьем.
И они на пару распечатали лучшее виски, какое в доме было.
— Не знаю, чем это поможет, — сказал Томас, опрокидывая чарку. Его все
— Приврать ты в любое время сумеешь, — сказала я, очищая стол от муки. — Только волю дай.
— Посмотрим. Может, пообвыкнусь потом. Только не пообвыкся он ни в этот день, ни на следующий. Каждый случайный вопрос его словно врасплох заставал.
Мы старались держать его поближе к себе и учились понимать заново, а он в это время заново учился понимать мир.
Потихоньку-полегоньку он начал привыкать и к своей здешней арфе. Он еще поругивал ее, но уже ласково. Он даже начал понемногу играть для нас, Особенно если мы оба возились в доме, и тогда знакомые мелодии сменялись совсем странными. Казалось, сам он не знает, которые из них — здешние, а которые — из Волшебной Страны. Да ему-то ведь все одно — музыка.
И он ни разу не спросил про Элсбет, словно знал, что не готов объяснить ей все про разлуку, что сначала должен себя найти — да и вообще-то, как и большинство мужчин, когда им случается походя обидеть женщину, малость трусил.
Был пасмурный осенний день, когда Рифмач отправился побродить по холмам в одиночестве. Конечно, мы с ним выбирались наружу, да и Гэвину он много помогал с овцами, но я ужас как боялась отпускать его одного после того случая в Эйлдонских Холмах. Я даже незаметно обмотала кисточку рябины красной шерстью да сунула ему в карман. Это хорошее средство от фей.
Я считала нитки основы для большого полотна, когда послышался знакомый стук, и я поняла, что скучать не придется. Элсбет знала: мне надо стучать погромче.
Она принесла в подарок пару утиных яиц и прихватила вязанье, явно рассчитывая и на этот раз за работой просплетничать все утро.
— Ну вот, думала, помогу тебе, пока время есть, — говорит она, — но такие станины я никогда заправлять не умела. Вечно у меня нитки путаются, пока считаю.
— Ничего, — говорю, — мне не к спеху. Расскажи лучше, как ты.
Она уселась на лавку и с решительным видом достала вязанье.
— Спасибо, ужасно. Как всегда. Они еще не знают, что я ушла, а когда узнают, так такой вой поднимут, что мы и здесь услышим.
— Тебе, значит, надо поскорей возвращаться, — тихонько говорю я.
— Еще чего! Пусть полают, глядишь, разбойников распугают.
Я пыталась представить, какой она покажется Томасу, семь-то лет спустя. Девическая округлость лица исчезла; она превратилась в женщину, еще хорошенькую, но уже усталую, с обветренной кожей, выступающими скулами и узким, заострившимся подбородком. Руки вечно в трещинах, даже летом. Глаза до сих пор слишком быстрые, а губы уже вытянулись в упрямую ниточку. Копна рыжих волос потемнела, теперь она закручивала их в узел.