Топ-модель

Валяев Сергей

– А нас туда пустят?
– наивно интересуюсь.

– Прорвемся, - шутит Женя. И прислушивается.
– Кажется, телефон.

– Ой, я боюсь.

– Кого?

– Маньяков.

– Рано для них, - смеется двоюродная сестра, уходя в комнату.
– Они, как вампиры, действуют только по ночам.

И оказывается правой: проявился Максим Павлов, который доложил - он нас ждет в условленном месте.

– С газетой "Правда" в руке, - смеется Евгения.

– С газетой?
– не понимаю я.
– Зачем?

– А чтобы мы его узнали, -

смеется и объясняет, что так поступают все разведчики мира.

После чего мы на скорую руку вымываем посуду и начинаем быстрые сборы. На личико - скромный бодренький макияж, на тело - трусики, джинсики и маечку, на руку - серебряные часики, на ноги - кроссовки. Настроение прекрасное, как московское утро за окном.

– Ишь ты, амазонка, - говорит с завистью Женя.
– На тебя мешок надень - и будет все равно классно.

– Я не виновата, - самодовольно хмыкаю, - природа.

От удовольствия жизни двигаюсь по коридору спортивным шагом: раз-два-три - йоп-чаги, три-два-один - йоп-чаги! Кто готов рискнуть своим здоровьем, подходи!..

– Машка, прекрати бить стены ногами, - требует сестра и выражает сожаление, что подобный кураж у неё отсутствует.
– Счастливый ты человек, Маруська.

– Ты тоже счастлива, - смеюсь я.
– Только этого не знаешь.

– Да?
– поднимает брови Евгения.
– Сейчас проверим наше цыганское счастье, - звенит ключами, как колокольчиком.

Я отщелкиваю замок у двери, открываю её, делаю шаг на полутемную лестничную клетку и наступаю на...

Толком ещё не поняв, что оказалось под моей ногой, слышу пронзительный вопль, а, услышав его, вдруг с удивлением осознаю - кричу-то я! Но почему так кричу - некрасиво и пронзительно? Ведь так никогда раньше не кричала.

Такое впечатление, что нечто липкое, темное и омерзительное проникло в меня, когда я сделала шаг на эту лестничную клетку.

– Маша! Что такое?!
– испуганный голос двоюродной сестры.
– Что с тобой?!

Входная дверь распахивается, и в утреннем свете я вижу... дохлую кошку. Мертвую кошку. Черную кошку. С багровым предсмертным оскалом. С биркой на шее.

Я чувствую, как мохнатая суть безжизненного животного проникает в мои здоровые клетки, в мою энергичную кровь, в мои чистые помыслы.

– Спокойно-спокойно, - слышу голос Евгении.
– Какие-нибудь пацаны, черт...
– наклонившись, накрывает кошку тряпкой.
– Уберу сейчас.

– Фу ты, - прихожу в себя.
– Не знаю, почему так испугалась?

– Да уж, орала, как резаная.

Я с виноватой улыбкой наблюдаю, как Женя относит дохлятину к мусоропроводу. Действительно, что со мной? Испугалась? Странно? Я же ничего и никого не боюсь? Может, показалось, что наступаю на живое? Вроде нет? Тогда почему такая нелепая и неожиданная даже для меня самой реакция?

На лестничном марше лязгает железо о железо - и я понимаю, что тему можно закрыть. Дохлая кошка выброшена вон из моей живой жизни, и можно об этом случае забыть? Забыть?

– А что там, на бирке, было написано?
– спрашиваю, когда мы с Женей,

спускаемся в лифте.
– Там ведь что-то было нацарапано?

Сестра смотрит на меня странным взглядом - испытующим взглядом, словно проверяя мое общее состояние, потом решает ответить, и отвечает, и я понимаю, что, сделав шаг на полутемную лестничную клетку, я совершила шаг в больной и опасный мир, где нет пощады никому.

Что же ответила Евгения? Она проговорила спокойным и будничным голосом, будто мы болтали о погоде, она сказала:

– Там было написано: "Маша".

– Маша?
– переспросила я.

– Да, - подтвердила.
– Наверное, так звали кошку?

И так зовут меня, - напомнила я.

У тебя разве есть враги?
– удивляется сестра.

Нет, - неуверенно отвечаю и задумываюсь.

... Поездка по утреннему городу немного отвлекла меня от неприятного происшествия. Евгения крутила руль профессионально, но нервно и казалось, что мы или врежемся в столб, или задавим какую-нибудь мелкую пенсионную старушку, или, хуже того, поцарапаем джип какого-нибудь высокопоставленного чиновника, похожего, скажем, на лысую вошь. К счастью, столбы мелькали, старушки живенько перебегали, а правительственные авто с волоокими вошами гоняли по другим дорогам.

Я смотрела на столицу глазами туристки и получала удовольствие. Помпезные старые здания, современные башни из стекла и бетона, широкие проспекты, забитые транспортом, толпы спешащих людей, витрины магазинов, гигантские памятники, похожие на вешки азиатской истории, напряженный гул, похожий на морской, - все это было пронизано мощной энергией созидательной жизни. И я чувствовала эту клокочущую жизнь, и желала находиться в её эпицентре.

Солнечный ветер в лицо смял и практически уничтожил омерзительное чувство страха, которое возникло на полутемной лестничной клетке. Это недавнее прошлое казалось кошмарным сном, не более того. С каждой минутой нашей поездки страх размывался, как песок от ударов волн, пока вовсе не исчез. Разумеется, мы с Евгенией обсудили это гадкое происшествие, и пришли к выводу, что некто то ли грязно шутит, то ли все это случайность.

– А может, ты все-таки кого-то обидела, Маша?
– спросила Женя Смертельно.

– Кого?

– Какую-нибудь топ-модель. Начинающую.

– Лягнула одну, помнишь, я говорила, - сказала.
– Но так все делают.

– Что делают?

– Лягаются.

– Лягаются только лошади, - усмехнулась сестра.

– А топ-модели те же лошади, - глупо парировала.

– Лошади, - передразнила Женя.
– А от дохлой кошки такие визги.

– "Визги"...
– обиделась.

И хотела рассказать о своих неприятных ощущениях, когда темная лохматая суть заполнив мою душу, заставила вдруг вспомнить случай из недалекого дивноморского прошлого, когда я вынуждена была применить тот злосчастный йоп-чаги, из-за которого голова противника, чуть-чуть не лопнула, как астраханский переспелый арбуз, да передумала, вовремя осознав, что сестра бы меня не поняла.