Топ-модель
Шрифт:
Бездомные граждане мира на привокзальной площади указали нам путь к улице Коммунистической. Я готовилась к самым решительным действиям в доме № 24, однако, когда мы приблизились к этому адресу...
Нас встретило полуразрушенное, двухэтажное здание, похожее на заводское, и окруженное старым, из металлической, ржавой сетки забором.
Евгения выключила мотор, и мы посидели во временной тишине, насыщенной нехорошими предчувствиями. Потом Максим заметил, что нечто подобное он ожидал: рассчитывать на легковерного сексуального дурака слишком
– И что будем делать?
– спросила Евгения.
– Разберемся, - ответил Павлов.
– Мы с другом пойдем на разведку, а вы, девочки, посидите.
– С каким другом?
– удивились мы.
– С этим, - Максим продемонстрировал нам пистолет.
– Э, нет, - запротестовала Женя.
– Нам страшно одним. Да, Машенька?
Я пискнула, что страшно, аж жуть, и мы тоже пойдем в логово, чтобы защищать нашего товарища и его друга с тыла. Не надо меня защищать, нервничал Павлов. Надо, настаивала Евгения, зажимая в руке нож.
Короче говоря, после недолгих препирательств наша троица отправилась к зданию, хотя никаких признаков жизни там не наблюдалось. Но как не проверить? А вдруг там действительно тайное подвальное местечко, где маньяк пытает свои простодушные молодые жертвы, как это часто происходит в импортных дрянненьких фильмах?
Наша российская ночь была осветлена нашими же простенькими, как свечи, звездами, и глаза быстро привыкли к комфортным потемкам. Под ногами хрустело так, что я не могла не обратить внимания на валяющие предметы. Оказалось - кирпичи. Белые. Силикатные, уточнил Максим, специалист по всем житейским дисциплинам.
Ломая каблуки, мы медленно продвигались к темнеющему зданию, похожему, как сказал Павлов, именно на заводик по производству силикатного кирпича. Все происходящее казалось глупой усмешкой моей юной судьбы. И это вместо того, чтобы красиво дефилировать по освещенному подиуму в обуви от Гучи и в одежде от Версаче, я некрасиво тащусь по кирпичным завалам и шанс свернуть шею увеличивается с каждым шагом.
– Тсс, - говорит Максим, когда я сползаю с кирпичной горки, как с ледяной.
Мы прислушиваемся: тишина - гнетущая, но нарушаемая приближающимся воем с небес. Евгения предлагает пальнуть из ТТ - для острастки бродячих собак, котов и самолетов. Максим неоригинально заявляет, что самое опасное животное - это человек, и мы продолжаем свой путь.
Для меня он заканчивается у разбитого окна - осторожно заглядываю в него и... И чувствую: внутри меня вновь разрастается мохнато-волосяной ком страха, уничтожающий волю. У меня нет даже сил закричать. Такое впечатление, что горло тоже забита волосяным кляпом.
– Что с тобой, Маша?
– голос двоюродной сестры спасает от недостатка воздуха.
Усилием воли поднимаю руку и указываю на разбитое окно. Евгения тянется к нему:
– Что там такое?
– Висит, - слышу свой голос.
– Кто висит?
– Т-т-труп, - выдавливаю.
– Где труп? Какой труп? Маруся, ты
– говорит Женя.
– Ничего не вижу. И никого.
– Висит труп там.
– Машка, - смеется моя сестра.
– Это ведро. Ты меня понимаешь: ведро. На крючке.
– Не может быть?
– не верю.
Пришлось поверить. Максим, узнав о моих страха, бесстрашно штурмует цитадель по производству силикатного кирпича, хрустя на всю округу.
Помятое и дырявое ведро, никому не нужное в его руках, как военный трофей.
Проклятье, говорю себе, Мария, возьми себя в руки, как Павлов ведро, в противном случае закончишь свои дни в казенном доме печали...
Между тем мужественный наш приятель продолжил прогулку по зданию, и скоро мы с Евгенией услышали его голос: сюда, девочки! Недовольно ворча, мы последовали на призыв "лазутчика".
Он находился в небольшой комнате, освещенной тусклой лампочкой, пылящейся наверху. Разбитые столы и стулья грудились в углу. На дальней стене висел производственный график, указывающий, сколько кирпичей выпущено за трудовой квартал. Видно, раньше здесь была заводская дирекция.
– И что здесь интересного?
– спросила Евгения.
– Смотрите, - указал на график, и я увидела поспешную неаккуратную надпись синим фломастером: "Маша, ходи без трусиков! Иначе...", а чуть ниже "наскально-детский" рисунок: две скрещенные косточки и череп.
– Во, придурок!
– сказала Евгения.
– Звонил он отсюда, - присел у стены Максим.
– Видишь, здесь телефонное гнездо...
– А зачем такие извращенные хитрости?
– недоумевала Женя.
– Лезть сюда, рисовать эту дрянь...
– Ты меня спрашиваешь?
– рассматривал следы Павлов.
– Если он крепко больной на голову... Местный, что ли?
– Рассуждал вслух.
– Если так, поймаем...
– Как?
– спросила на одном выдохе.
– Ну это секрет фирмы, - поднимался на ноги.
– Пошли, родные.
– Куда?
– К тем, кто бережет наш покой.
Мы не поняли Павлова - поняли позже, когда он попросил Евгению притормозить "Вольво" у отделения милиции, о чем утверждала неоновая вывеска. Представляю, какие чувства испытали внуковские товарищи милиционеры, когда к ним в полночь заявилась наша странная группа. С пистолетом и кухонным ножом.
Впрочем, эти предметы были упрятаны, да наш общий сумбурный вид вызывал подозрения. Нас не повязали лишь потому, что Павлов предъявил бодрую, цвета бордо книжечку с золотистым двуглавым орлом и, должно быть, чудотворную. Сонный дежурный, похожий обвислыми усами на запорожского казака, тотчас же проснулся и принялся вызвать сослуживцев голосом и по телефону. Потом явился молоденький кинолог с овчаркой, которую я назвала про себя Арамисом II.
Словом, бесславный конец извращенцу приближался со скоростью невидимых ночных самолетов, гул которых то появлялся, то исчезал с некой плановой регулярностью.