Трапеция
Шрифт:
Он уже давно все для себя решил. Он был безоговорочно гомосексуален и
считал, что ни одна женщина никогда не станет для него особенной. Только
теперь с ним снова случился головокружительный переворот.
Боже, если бы была только Стелла, насколько иначе все могло бы обернуться!
Он никогда не возбуждался, не позволял себе возбуждаться при виде женщины, которая могла бы что-то значить для него, женщины, которую он мог бы любить…
нет, женщины, которую он любил. Он
себе, что полюбил ее с той минуты, когда обнимал ее, плачущую девочку в старом
спортивном костюме, в раздевалке дома Сантелли. У него никогда не было
женщины, о которой он заботился; он тщательно избегал женщин, от которых не
смог бы потом отказаться и забыть.
Хотел бы я, чтобы все сложилось по-другому?
Марио был не просто любовником. Он был другом, партнером, их жизни были
связаны узами крепче сексуального влечения, которое, хоть и будучи важным, играло второстепенную роль. Его жизнью был полет, и полет – где-то на
глубоком уровне – был его любовью к Марио. И все-таки его мучило знание, что
он мог встретить кого-то вроде Стеллы. Или саму Стеллу…
Она не счастлива с Джонни. И никогда не была. Наверное, я ни разу не видел ее
по-настоящему счастливой до того дня, когда Марио отдал ей Сюзи. Возможно, я
мог бы сделать ее счастливой. Во всяком случае, я бы не сломал ей жизнь, как
Джонни.
На секунду Томми испытал такую ненависть, что едва смог сдержаться. Потом на
ум пришло еще кое-что.
Я люблю Стел. Наверное, всегда любил. Из всех женщин в мире она
единственная, до кого мне есть дело. И только ее я не могу получить. Потому что
она жена моего брата.
Он был Сантелли. Теперь – даже по закону, потому что подписал контракт, в
котором назвался этой фамилией, но он и раньше был Сантелли. Он подкрепил
эти узы, когда разыскал Марио и вернул его домой. И Джонни был его братом, а
Стелла – женой его брата. Вот так все просто.
Все так просто и одновременно так запутанно.
Он столкнулся с пониманием – старым, новым и неотвратимым – что любит
Стеллу, всегда любил и будет любить всю жизнь, и что никогда ее не получит.
Потому что он мужчина, а не жадный ребенок.
Он и Марио принадлежали друг другу, они сделали из себя нечто большее, чем
сумму двух людей. Наверное, ни одна женщина не смогла бы заменить им друг
друга. Вольтижер и ловитор, связанные тысячами нитей привычки, общей работы, успехов и поражений.
Мы две половинки одного целого.
Они были по сути мальчишками, когда обменялись этой клятвой и запечатали ее
всем, что дарили друг другу – сердцами,
сердца. На грани сна Томми подумал:
Если я и хорош в чем-то, это он сделал меня таким. Я несу его честь, как
зажженный факел… Оба скорее бы умерли, чем выставили себя в недостойном
свете в глазах друг друга…
Вдруг сонливость пропала.
Анжело. Анжело был бы не против, если бы узнал, что я испытываю чувства к
Стелле. Он, наверное, даже решил бы, что это хорошо, потому что я снова стану
нормальным. Когда Джонни и Стелла испортили себе жизнь, все, о чем он мог
думать, сделать так, чтобы все наладилось. Все вышло неплохо, но Анжело не
знал этого заранее… он просто хотел все исправить. Чтобы выглядело мило и
благопристойно. Он, наверное, одобрил бы меня, если бы узнал, что я люблю
Стел. Но это было бы неблагородно…
Он любил Стеллу. И она была женой его брата, и честь требовала, чтобы она
никогда не узнала о его чувствах, чтобы они не потревожили ее. Вдруг Томми
обнаружил, что совершенно не хочет спать. Через полуприкрытые веки он
смотрел на Стеллу. Она спала, и волосы ее сияли на солнце.
Его переполняла нежность. Он любил ее, но не мог огорчить признанием. Он
никогда не коснется ее, никогда не получит. Однажды он забудет, что было
время, когда все его существо – тело, сердце, мысли – жаждали ее и оплакивали
то, чего ему не суждено было иметь. Он хотел, чтобы она была счастлива и
спокойна, хотел дотрагиваться до нее на аппарате и знать, что она тот же
уверенный сдержанный партнер, что и раньше – без всяких двусмысленностей, заставляющих обоих чувствовать вину. Это займет время. А пока желание
раздирало его на части, и все внутри рыдало.
Все могло быть совершенно по-другому.
Он должен был коснуться ее. Хоть как-то. Хоть один раз. Он взял ее за руку, и во
сне она сжала его маленькими сильными пальцами и со вздохом положила
голову ему на плечо. Он сидел, поддерживая ее, изнемогая под тяжестью своей
любви, и чувствовал, как слезы жгут глаза. И все же он знал, что и это пройдет: вся боль и протесты – и останется только любовь, и больше ничего, и они будут
Сантелли, братом и сестрой. Боль однажды стихнет, а пока ему остается только
терпеть одиночество и ждать.
Если мне суждено было влюбиться в женщину, почему же я влюбился в
единственную в мире, которую не могу получить?
И тихий искренний голос, запрятанный глубже, чем боль, холодно озвучил то, в
чем Томми никогда бы себе не признался.