Третья молодость
Шрифт:
Но в основном речь пойдёт не о встречах, а об одной поездке. Начинала я со Скаржиско-Каменна, после него предстояло ещё несколько встреч, этакое большое турне. Ехала я себе спокойно, навстречу промчался огромный самосвал, и я вдруг перестала видеть. Резко затормозила, не поняв поначалу, что случилось: по лобовому стеклу расползлись мелкие трещины. Марек выдавил стекло наружу, я опять увидела свет.
— Камень из грузовика, — решил он. — Наверное, перегружен доверху…
Скрипнув зубами в приступе ярости, я, не говоря ни слова, развернулась и догнала самосвал через две минуты, вероятно, побив все рекорды и возможности «фольксвагена». Я перекрыла ему дорогу и заставила
Разговаривал Марек — я не могла произнести ни одного нормального слова. Я прислонилась к капоту и закурила, глядя на шофёра горгоной.
Шофёр молодой, симпатичный, производил хорошее впечатление. Явно порядочный человек, он принял дело близко к сердцу, клялся, что не перегружен, да и груз сыпучий, мы сами можем убедиться. Если ударило, значит, из-под колёса, а уж за это он не отвечает. Марек проверил, парень говорил правду, стрельнуло из-под колёса.
Я подавила в себе желание разорвать парня на куски. Только неизвестно, как выйти из положения: у меня десяток назначенных встреч, первая через два часа. Если сейчас я вернусь в Варшаву, сорву всю программу
Решили ехать без стекла. Погода хорошая, до Скаржиско-Каменна я добралась вовремя. Правда, выглядела грязнее, чем обычно, но этого никто не заметил. В подарок нам дали огромный кусок плексигласа, и пока я выступала, Марек его вмонтировал — привязал верёвкой и заверил, что выдержит.
И действительно, все триста пятьдесят километров разъездов плексиглас выдержал, и я забыла бы о нем напрочь, если бы не свистело в щели. Но под конец я даже привыкла к свисту и мчалась с любимой скоростью — сто пять километров. Плексиглас не дрогнул. И у нас родилась идея брать его с собой в путешествия про запас
Именно тем летом мы собрались в Советский Союз. Сперва в Киев, затем в Крым, а там посмотрим. Плексиглас решили забрать с собой в качестве защитного слоя, ведь черт его знает, что на этих русских дорогах творится.
Стекло я вставила, а в русском посольстве оправдались слова Марека. На базе литовского сыра и тонко нарезанных копчёностей мы получили частные визы с фотографиями, с разрешением пересечь границу в любом месте, без всяких строго обозначенных трасс и ночлегов, без ограничений во времени. А в довершение счастья — без очереди, хотя в коридорах посольства дожидалась вполне солидная очередь.
Понять, в чем дело, я не поняла, но визу взяла. Через Советский Союз я уже однажды проезжала, по пути в Болгарию, трассой на Залещики, и некоторое представление о таможенном произволе имела. У меня отобрали лимоны, а одни мои знакомые, направляясь в ту же сторону, сидели у границы и на костре варили вкрутую шестьдесят яиц, ибо сырые яйца ввозить запрещалось. Так что я уже была опытная.
Само собой, предварительно я позвонила Елене и осведомилась, что привезти. Елена пожелала два распятия и двадцать крестиков, по её определению «наперсных». И от кого-то из посольства надо взять партитуры для её отца: «Verbum nobile», «Страшный двор», «Графиню» [09] и ещё что-то — толстую пачку, элегантно завёрнутую в газету. Пачку я положила в багажник, распятия запихнула в чемодан, а «наперсные» крестики положила в сумочку.
9
«Слово чести» и другие партитуры — оперы польского композитора Станислава Монюшко (1819 — 1872).
Кроме того, я везла с собой «Леся» на словацком, с рисунками Яна Мейсснера, и по сравнению с совершенно прелестными картинками текст совсем терялся.
Контроль на русской границе осуществлялся обычно тремя таможенниками. Один разговаривал с жертвой и проверял документы, второй рылся в багаже, а третий стоял рядом и ждал, когда у контролируемого в глазах мелькнёт беспокойство. На меня такой метод не произвёл ровным счётом никакого впечатления по простой причине: запаковав вещи, я начисто забывала, что и где находится. А посему у меня в глазах ничего не мелькнуло.
На вопрос о фруктах я сразу ответила — нет! Никаких фруктов! Однажды у меня их уже отобрали, больше не рискую. Хорошо, а что ещё я везу? Мне не принадлежали партитуры, я их показала: похоже музыкальными талантами таможенник не отличался, он смотрел на ноты с большим сомнением и явно колебался, что с этим шпионским шифром делать. Второй открыл чемодан, взглянул на платье, под которым покоились распятия, открыл сумочку, сунул туда нос. Я смотрела на него с величайшим удовлетворением — в сумочке у меня тот ещё хламовник; распятия и крестики вообще вылетели из памяти. Разозлилась я лишь на глупые вопросы, почему у меня нет валютной книжки и зачем мне в Словакию. Я показала «Леся», объяснив: в Словакии намечены деловые встречи — мне предстоит получить гонорар.
И тут наступил конец таможенному контролю. Таможенник пригласил пятерых коллег. Все рассматривали рисунки Мейсснера и хохотали, мои чемоданы их больше не волновали. Оставили в покое даже партитуры, вернули книжку и разрешили ехать, пожелав счастливого пути.
Вскоре я узнала: предметы культового назначения категорически запрещены к ввозу, и я совершила страшное преступление, ни сном ни духом о том не ведая. По закону, кажется, в лучшем случае нас вообще бы не впустили, а в худшем — отправили бы в Сибирь. Об усекновении головы на месте речи не шло.
До Киева ехать порядочно, мы оголодали и решили по пути перекусить. Встретилась чайная. Прекрасно, чай чаем, а может, и поесть дадут. Народ сидел со стаканами, содержимое коих меня очень удивило. Такой чай?.. Цвета соломы, прямо как в польской деревне, а ведь сколько мы начитались про русские самовары и роскошный крепкий и ароматный чай! Что за странные перемены?..
Вместо чая стаканами пили самогон.
Нам дали мясо с картошкой. Картофель ещё удалось сжевать, а вот мясо явно никакие зубы не возьмут; сперва следовало дать его собаке, посмотреть, разгрызёт ли, а потом уж пробовать самому.
За очерёдность событий не поручусь, случилось столько всего, что лишь дневник путешествия как-то мог бы все упорядочить. Начала я, сдаётся, с открытия тайн.
Густые шпалеры высокой растительности вдоль шоссе вызывали раздражение. Едешь словно в коридоре, отсутствие пространства по обеим сторонам вполне способно вогнать в клаустрофобию. Нам пришло было в голову: может, специально посадили, чтобы паршивый шпион не исхитрился фотографировать во время езды? Я из любопытства остановилась, вылезла из машины и пошла заглянуть за эту стену. Увидела бескрайнее поле пшеницы и ничего больше до самого горизонта. Не удовольствовалась, заглянула в другом месте. Для разнообразия до горизонта тянулось кукурузное поле. В третьем месте оказался персиковый сад подобных же масштабов. Сокрытие полей от вражеских глаз показалось нам сомнительным. Подумав, мы таки отгадали: высокий кустарник и деревья в зимнее время защищают шоссе от снежных заносов. Конечно же, только в таком случае насаждения имели смысл.