Три сердца
Шрифт:
Сам он осуждал в душе безразличие, черствость, но ничего с этим не мог поделать. Они с матерью делали много усилий, чтобы сблизиться и полюбить друг друга, но напрасно. Слово «мать» всегда автоматически направляло его мысли к той маленькой могилке на кладбище, и он считал, что для матери слово «сын» должно скорее напоминать Гого. Несмотря на это, он любил старую графиню и старался проявлять по отношению к ней безграничную снисходительность и такие сыновние чувства, на какие только был способен.
— Приехала моя кузина, пан доктор. Можно ли ей сейчас навестить мою мать?
—
Тынецкий поднялся наверх. Дверь из будуара в спальню была открыта. Медсестра готовила какие-то лекарства. У постели больной в кресле сидел профессор. При свете ламп его лысина поблескивала при каждом движении головы. Пани Матильда находилась в постели, поддерживаемая подушками. Выглядела она хорошо.
Войдя, он поцеловал ее руку, поздоровался с профессором и сказал:
— Приехала Кейт, мама. Вы сейчас хотите увидеть ее?
— Приехала? — оживилась пани Матильда. — Ну, конечно, сейчас. Вы позволите, профессор?
— Я ничего не имею против. Только прошу вас говорить как можно меньше, но не дольше десяти минут. И никаких волнений.
Тынецкий кивнул головой и вышел. Кейт была уже готова.
— Мама хочет видеть нас сейчас, — сказал он, здороваясь. — Доктор напоминает, что ей нельзя много разговаривать, и просит вас избежать всего, что могло бы ее разволновать.
— Я понимаю, так пойдемте же.
— Ночь прошла спокойно, и мне кажется, что она выглядит получше.
— Может, даст Бог, все хорошо закончится.
Пани Матильда встретила Кейт искрящейся улыбкой и несколько раз погладила ее по щеке.
— Дорогое дитя, как я рада, — говорила графиня. — Изменилась, но немного. Видишь, какая ты нехорошая. Мне нужно быть при смерти, чтобы тебе захотелось меня навестить.
— Но, тетя, любимая моя, — целовала ее руки Кейт, — вы хорошо выглядите. Это грех говорить о смерти из-за какой-то болезни, которая через пару недель отступит, и от нее не останется и следа.
— Нет, моя дорогая девочка, не старайся успокоить меня. Я знаю свое состояние и понимаю, что конец может наступить в любую минуту, но это уже неважно. Прошу тебя, сядь. Роджер, подвинь ей стул.
— Да, мама.
— Ты изменила прическу, — с улыбкой сказала графиня.
— Да, тетя. Моему мужу нравится такая.
— Ты во всем следуешь желаниям мужа?
— Конечно, тетя, — засмеялась она. — Я — примерная жена.
— А он?.. — пани Матильда пристально всматривалась в глаза Кейт.
— Мне не в чем его упрекнуть.
— Точно?
— Конечно, тетя. Мы — образцовая семья. Пан Тынецкий, который часто бывал у нас, может подтвердить. Правда?
— Пани Кейт говорит абсолютную правду, — тихо проговорил Тынецкий.
— Вот видите, тетя.
Пани Матильда вздохнула.
— Ну, слава Богу. Несмотря на твои письма, я всегда беспокоилась о вашем благополучии и счастье. Но почему вы с Роджером разговариваете так официально?
— Как-то так сложилось, — сказала Кейт.
— Это ни на что не похоже, ведь вы родственники и вам следует обращаться друг к другу по имени. А сейчас
Кейт начала рассказывать о варшавских знакомых, о людях, с которыми сблизились, о планах на будущее Гого, которому пока не удалось найти ни одного подходящего места. Она говорила спокойно и беззаботно, часто шутливым топом. Пани Матильда живо интересовалась всем. Однако разговор прервал доктор, выразительно поглядев на часы в руке.
— Ну, хорошо, — согласилась пани Матильда, — еще только минутку. Оставьте нас с Кейт.
Когда профессор и Тынецкий вышли, пани Матильда сказала:
— Дорогая Кейт, у меня к тебе просьба. Я хочу возложить на тебя некоторую обязанность, обязанность семейную. Но вначале я должна знать, не будет ли это для тебя слишком неприятно. Скажи честно, совершенно искренне, любишь ли ты Роджера? Он тебе симпатичен?
— Очень, — не задумываясь, ответила Кейт.
— Слава Богу! Понимаешь, я чувствую угрызения совести по отношению к нему. Он хороший и достойный парень, а я не сумела, не смогла, может, не успела стать для него матерью. По вполне понятным причинам он избегал сближаться с другими родственниками, и вскоре, когда я умру, он останется совсем один.
— Во-первых, вы, тетя, будете жить еще долго, — перебила ее Кейт, по пани Матильда нетерпеливо махнула рукой.
— Не мешай, мне трудно говорить. Я умру не сегодня, может, через неделю или через месяц. Я знаю, что он ценит и любит тебя. Позаботься о нем, постарайся сделать так, чтобы он подружился с твоим мужем, с его приятелями. Роджер, я вижу, больше других производит впечатление человека самодостаточного, и ему не нужно никакой моральной поддержки, но это только видимость, потому ЧТО таких людей нет. Ты еще очень молодая, поверь мне, что нет. Постарайся быть добра к нему. Мне бы хотелось, чтобы он нашел в твоем доме тепло, семью, то, чего не смогла дать ему я. Когда в ноябре он уезжал в Варшаву, я сама подсказала ему сблизиться с вами. И Бог свидетель, что не из корыстных побуждений, не потому, что надеялась помочь Гого, я это делала, думала лишь о Роджере, переживая, что вы с ним так официальны.
— Хорошо, — Кейт поцеловала ее руку, — я постараюсь поступать так, чтобы вы были мной довольны.
— Спасибо тебе, моя дорогая девочка. Я знаю, что на тебя можно положиться и ты выполнишь мою просьбу.
Разговор с пани Матильдой и ее просьба наполнили Кейт чувством какой-то удовлетворенности, причину которой она не могла и не хотела объяснять. У нее сложилось такое впечатление, как у человека, который, наконец, вспомнил что-то существенное, о чем долгое время тщетно пытался вспомнить, и почувствовала явное облегчение. Конечно, нужно сблизиться с ним, нужно подружиться с ним. Недавние сомнения, опасения непонимания с его стороны, решение поддерживать с ним только официальные отношения — все это исчезло без следа. В конце концов, он мой родственник, и, кроме матери, у него никого близкого на свете нет. Было бы непонятно, ненужно и даже неделикатно относиться к нему, как к чужому. Он мог рассматривать недоброжелательное отношение к себе из-за своего прошлого.