Трибунал

Смородин Павел

— Какие люди? — паника заставила кровь отхлынуть от лица, но одновременно расчистила затуманенное сознание, избавив тело от заторможенности.

Повисла гнетущая пауза, во время которой сердце Марианны пропустило несколько ударов, отдаваясь болезненным стуком в висках.

— Альберт… они застрелили Альберта! — практически проскулила Патрисия на том конце трубки, и ее всхлипывания были слышны очень отчетливо.

Альберт Геннек. Старый добрый дядя Альберт с его располагающей улыбкой. Мари до боли ясно представила,

как он лежит в луже собственной крови, не понимая, что произошло. Его большие миндалевидные глаза удивленно распахнуты и теперь не закроются никогда.

Кто-то убил его.

Так. Теперь нужно собраться с силами и успокоиться, а заодно и маму успокоить.

— Мама.

— Они… они… — Старшая д’Алтон продолжала повторять что-то неразборчивое и путанное, словно разум отказывался принимать произошедшее.

— Мама! — Марианна почти кричала в трубку, стараясь пробиться сквозь истерику.

— Да? — Голос матери слегка прояснился.

— Все будет хорошо. Слышишь меня? Все. Будет. Хорошо. Рядом с тобой кто-то есть сейчас?

— Да, — ответила Патрисия чуть более твердым голосом.

— Передай ему трубку.

Послышалось шуршание и неразборчивое грубое мужское бормотание, а затем хриплый незнакомый голос произнес с деланым весельем:

— Ну, привет, сука!

Мужчина старался говорить бодро и весело, но было слышно, что он на взводе, как был тогда, во время похищения Барра. Мари до сих пор помнила, как лежала уже хорошенько избитая, но все же смогла расслышать короткую команду: «Новичок, помогай!»

Мужчина помолчал пару мгновений, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

— Узнала меня, красотка?

Желчь подступила к горлу Марианны от этого паршивого голоса.

— Ты из тех уродов, что Барра похитили, — процедила она сквозь зубы.

— Не уродов, а патриотов. Я бы на твоем месте запомнил это, девочка. — Его голос сделался угрожающим. — Или у тебя с головой после той встряски плохо?

— Что вам надо? — сказала д’Алтон ледяным тоном, она сама удивилась, как ей удалось совладать с эмоциями.

— Тебя, конечно. — Мужчина, если его можно было таковым считать, стал говорить приторно-ласковым голосом. — Ты как будто сама не догадалась. Ты друга моего убила… а я такое не люблю. Смекаешь, к чему веду?

Око за око.

Мари тяжело молчала, ее ладони вспотели, а по вискам каплями стекал холодный пот. Казалось, что ее яростное сопение слышно на том конце провода. Ну и пусть. Плевать.

Эти твари у нее дома!

У нее!

Ходят по ее дому, размазывают ботинками кровь ее, сука, старинного и самого верного дворецкого и друга! Да она всех этих уродов живьем освежует.

— Тронешь мою маму хоть пальцем… — Инспектор д’Алтон говорила тихо, сквозь сжатые зубы, стараясь скрыть дрожь от едва сдерживаемого гнева в голосе. По-другому просто не получалось — так сильно ее сейчас обуревала

ярость.

— Не пыли, легавая, — рассмеялся похабным смехом бандит. — Борзая ты какая-то. Вот если я твоей мамаше сейчас нос отрежу, такая же борзая будешь? Или мне с ушей начать, а? Гангрена, как думаешь?

Кто-то на заднем плане что-то выкрикнул, но д’Алтон не смогла разобрать, что именно. Собеседник снова рассмеялся, и, вернувшись к Марианне, продолжил. С еще большим весельем в голосе он перешел к делу:

— Значит так, красотка, слушай внимательно и запоминай: времени у тебя ровно час — у нас дел еще вагон. Будешь здесь без оружия и подмоги через час, и мы твоих старичков не тронем. Даю тебе честное офицерское слово.

«Нашелся офицер», — собиралась было сказать Мари, но проглотила эту колкость, ощутив холодный комок страха в животе. Тип и так на взводе, а она уже слишком заигралась.

Между тем бандит продолжал с нарастающей угрозой в голосе:

— За каждые пять минут промедления буду отрезать у твоих родителей по уху, потом примусь за пальцы на руках и ногах. Так что сама решай, насколько ты их любишь и кто из них тебе нужен одним куском. Дальше…

Он взял театральную паузу, вселяя в Марианну новую дозу паники.

— Приведешь с собой хвост — убью обоих старичков на твоих глазах без малейших колебаний. Как свиньям глотки вскрою, от уха до уха. Начну с мамаши твоей, а отец пусть посмотрит… Или наоборот, пока вот никак не решу.

Мари почувствовала, как к горлу подступает тошнота от одной только мысли, что эти нелюди сделают с ее родителями, если она облажается. Холодный пот продолжал обильно стекать, теперь уже по спине.

— Я тебя тогда достану, ублюдок, — угрожающе прошипела она, вкладывая в слова всю свою ненависть.

— А я гранатой подорвусь… — без лишней бравады ответил тот. — Уже делал раньше. Я к смерти привычный, можешь не сомневаться. Час у тебя, сука рыжая! Так что лети как пуля, если родители тебе еще дороги!

В трубке раздались короткие гудки. Марианна судорожно сглотнула, борясь с подступающей дурнотой и чувством беспомощности. Сейчас нельзя было терять ни минуты.

Блум положил трубку и погладил женщину по щеке. Та поморщилась и закрыла глаза. Она старалась сдерживать рыдания.

— Ну тихо ты, — произнес сержант и вытащил нож.

Одним движением он обхватил лицо хозяйки и просунул острие ей в рот.

— Ты если думаешь, что я шутил, то подумай еще раз. Но только в полной тишине. Поняла?

Патрисия закивала одними только глазами.

— Сержант. — Голос Вассермана звучал откуда-то с лестницы.

— Что тебе?

— Иди сюда, ты реально охереешь, когда я тебе кое-что покажу.

— Сам иди сюда, недоносок! — Блум оттолкнул женщину, так что та безвольно рухнула на пол. — Сядь и молчи!