Тринадцать
Шрифт:
Старик с наслаждением втянул дым сигары, немного подержал его во рту и выпустил ароматное облако. Миша понял, что он обращается не конкретно к нему – это было послание миру, которое Ковырзин, очевидно, готовил очень давно. Мешать ему не стоит, пусть говорит.
Но Ковырзин как будто закончил. Вместо продолжения ритуального монолога последовал вопрос:
– А вот ты сюда зачем приперся, историк? Ты сам-то знаешь?
«Старая лиса», – подумал Михаил, но ответить не успел. Зазвонил его сотовый телефон.
Он
– Слушаю.
– Миш, это Владимир… Владимир Петрович который.
– Да-да, слушаю вас. Ну?
Ковырзин в этот момент отогнул занавеску и, прикрыв глаза руками, стал вглядываться в темноту за окном.
– Короче, Миш, – вздохнул Владимир Петрович, – такое дело…
– Ну, говорите уже!
– Петя умер…
У Михаила в горле застрял ком. Он хотел что-то сказать, но не смог – перехватило дыхание.
– Михаил, ты слышишь? Петруха помер, говорю. Не смогли вытащить, в голове оторвалось что-то от ударов, я точно не знаю… Миш, ты узнал, кто это сделал?
Михаил сделал глубокий вдох-выдох и автоматически стал потирать левый висок.
– Я выясню. Оставайтесь на линии.
Он не стал отключаться, опустил руку с трубой.
– Николай Григорьевич!
Ковырзин отвернулся от окна.
– Что-то случилось, молодой человек?
– Да. Два часа назад вы стали свидетелем убийства. Человек, которого избивали на ваших глазах, только что умер, не приходя в сознание. Вы будете продолжать философствовать или совершите какой-то осмысленный поступок?
Старик не дрогнул. Упреки в бесчеловечности на него давно не действовали.
– Я ничего не видел.
– Это ложь.
– Откуда вы знаете?
– Я знаю. Знаю... Николай Григорьевич, вы никогда не были безжалостным убийцей, и весь ваш торжественный монолог об искуплении сейчас не имел большого смысла. Никто не собирается вас казнить, потому что никто даже не помнит о вашем существовании. Но вы видели, кто убивал одного из ваших соседей. Скажите, кто это?
Ковырзин молчал, поглаживая языком редеющий ряд зубов. Сигара умиротворенно дымилась в его руке. Казалось, у старика впереди еще полвека и торопиться ему некуда.
– Николай Григорьевич! Возможно, в эти самые минуты убийца уходит, а вы не хотите помочь его остановить… Грош цена вашей патетике, ветеран невидимого фронта!
Михаил в сердцах едва не плюнул. Он снова приложил трубку к уху.
– Владимир Петрович, вы еще здесь?
– Да, Миш. Я слышал ваш разговор. Старый крыс упрямится?
– Угу. Словом… – «Две секунды на размышление, брат Миха, две секунды!» – …Владимир Петрович, я думаю, надо искать Семенова. Прямо сейчас вместе со своим участковым дуйте к нему. Если еще не поздно…
– Понял, Миш. Я тоже так подумал. Все, давай отбой.
Владимир
– Семенов, Семенов… – повторил Ковырзин. – Это не тот ли, что с флягой все время ходит? Бизнесмен?
– А вам-то что?
Старик скривился в улыбке, которая, по его мнению, должна была выражать великодушие.
– Ну, тогда вы угадали. До свидания.
– И вам не хворать.
Старик не стал провожать, а Миша и не настаивал – ушел сам и захлопнул за собой дверь.
Семенов успел уйти. Участковый и Владимир Петрович застали только его избитую жену, жуткий кавардак в доме, разбросанные по полу бумаги и запах спирт–ного (удирая, коньячный барон разбил бутылку, содержимое которой хотел перелить во фляжку). Побитая супруга, скрючившись, сидела на краю дивана в чем мать родила, точнее, в чем ее оставил муж. Когда во–шли гости, она лишь подняла голову и даже не попыталась прикрыться хотя бы руками.
– Вы бы накинули на себя что-нибудь, вон хоть покрывало, – проворчал Геннадий.
Она смогла говорить лишь через несколько минут, когда Владимир Петрович поднес к ее носу ампулу с нашатырем, которую всегда носил с собой, а Саша метнулся в кухню и притащил стакан холодной воды из-под крана. Женщина рассказала все, как было, – муж допился до чертиков, ворвался в дом и избил, а потом собрал манатки и упорол… «Туда ему и дорога, такой сволочи… не знаю, куда он ушел, понятия не имею… где угодно он может быть, куча адресов… ищите, не знаю, вызовите врачей уже, что ли!..»
Врать она, похоже, была не в состоянии, поэтому ее никто особенно не тормошил.
Вскоре прибежал Михаил. Ему никто не задавал вопросов, потому что было страшно: Миша был не просто мрачен как туча – он был зарождающимся ураганом. Оставалось подождать чуть-чуть, и добрый парень Миша Поречников, который хотел помочь, начнет всех убивать на месте, чтобы не мучились. Саша, когда увидел это лицо, сразу отошел в тень.
Владимир Петрович тоже был в шоке.
– Вот такие дела, Миш, – только и сказал он.
Михаил обратился к хозяйке дома, отдавшейся на милость участкового. Молодой и уставший мент в ожидании медиков отпаивал ее водичкой.
– Дайте мне что-нибудь из вещей вашего мужа.
Она не сразу поняла, чего он хочет, хлопнула мохнатыми ресницами.
– Что-нибудь осталось от вашего мужа, я спрашиваю? Портмоне какое-нибудь, сумка, ремень?
Она кивнула на пол. На толстом ворсистом ковре валялась перчатка. Теплая, с мехом внутри, но почему-то одна.
Миша взял ее в руки, помял немного, потом извинился и ушел на балкон. Чем он там занимался, из хорошо освещенной комнаты не было видно.
– Он ее нюхать будет? – спросил участковый. – След возьмет?