Трясина
Шрифт:
— С вами все в порядке? — спросила Элин.
— Знаете, мы в последние дни разрабатываем одну версию. Признаюсь сразу, у меня нет пока никаких решающих доказательств, — сказал Эрленд, — но то, что произошло сегодня, — еще один косвенный довод в ее пользу. Если мой информант не врет и Хольберг в самом деле изнасиловал еще одну женщину, есть вероятность, что у нее родился от него ребенок, как и у Кольбрун. Я все время считал это вероятным — из-за записки, которую мы нашли на теле Хольберга. Возможно, у него был еще сын. Если то изнасилование произошло до 1964 года, то этому сыну сейчас как раз около
Элин в ужасе посмотрела на Эрленда:
— Сын Хольберга? Возможно ли такое?
— Ну вы сами сказали, он похож на Хольберга как две капли воды.
— Да, но…
— Я все время об этом думаю. Мне кажется, нам чего-то недостает в этом деле, не хватает одного звена в цепи. Что, если это звено — ваш сегодняшний гость?
— Но что ему делать у меня под окнами?
— Ну, это очевидно.
— В смысле?
— Вы — тетка его сестры, — сказал Эрленд и поднял глаза на Элин.
Как меняется выражение лица! Сначала удивление, потом — что-то другое, как только она поняла, что я сказал.
— Это конечно, Ауд его сестра, — сказала Элин. — Но откуда ему знать про меня? Откуда он узнал, где я живу? Как он сумел связать меня и Хольберга? В газетах же ничего про него не было, ни про изнасилование, ни про дочку. Что Ауд его дочь, никто не знал. Так откуда же этот человек узнал, кто я и где я живу?
— Может быть, когда мы его поймаем, он нам сам расскажет.
— Как вы думаете, это он убил Хольберга?
— Хорошенькие вы мне вопросы задаете! Это же получается, он убил собственного отца, — сказал Эрленд.
Элин задумалась.
— О боже мой, вы правы!
— Хотя все возможно, конечно. Если еще раз его увидите, сразу звоните мне.
Элин встала и подошла к окну, словно думала, что вечерний гость снова появится на дорожке.
— Простите меня, я была в истерике, когда звонила вам. Я на секунду подумала, что это сам Хольберг, и потеряла рассудок. Это было такое ужасное потрясение — снова его увидеть. Но знаете, я не испугалась. Мне не было страшно, я скорее пришла в ярость, но я заметила что-то необычное в нем — он как-то так стоял, как-то так наклонил голову, мне показалось, будто он жалеет о чем-то, у него был такой печальный, что ли, вид. Я подумала, наверное, он плохо себя чувствует. Это неудивительно, конечно — он ведь, наверное, вышел с отцом на связь. Как вы думаете?
— Для начала я не уверен на сто процентов, что этот человек существует в действительности, — сказал Эрленд. — То, что вы сегодня видели, поддерживает мою теорию, верно. Но у нас на этого человека ничего нет, и в квартире Хольберга нет его фотографий. С другой стороны — незадолго до убийства кто-то несколько раз звонил Хольбергу, и мы знаем, что Хольберга эти звонки очень беспокоили. Впрочем, это все.
У Эрленда зазвонил мобильный.
— Во что ты нас втянул, кретин старый?!! — завопил в трубку Сигурд Оли; судя по тону, рвет и мечет. — Они попали сверлом в канализационную трубу, и оттуда поперло говно — миллионы сраных мерзких букашек!!! Мы там все блевали!!! Где ты, черт тебя дери?!
— В Кевлавике. Гретара не нашли?
— Нет, никакого сраного Гретара под твоим сраным полом не нашли!!! —
— Вот еще что, господин инспектор, — сказала Элин, — я только сейчас поняла это, когда вы заговорили про Ауд. Я теперь понимаю, что не ошиблась, — я тогда не поняла, но теперь точно вспомнила. У него было такое лицо… словно не одно, а два. И ни одно из них я не думала снова увидеть своими глазами до гробовой доски. Я сказала про Хольберга, но я увидела на его лице и другие черты, которые тоже не забуду никогда.
— О чем вы?
— Наверное, я поэтому-то и не испугалась, только сразу не поняла почему. Он ведь и на Ауд похож, вот в чем дело. Его черты лица напомнили мне Ауд.
29
Сигурд Оли уложил мобильный обратно в чехол и вернулся в подвал.
Когда перфоратор пробил канализационную трубу, он находился внутри вместе с экспертами. Из-под пола пошла такая чудовищная вонь, что Сигурда в самом деле едва не стошнило. Вместе со всеми он ринулся к выходу, его отпустило, только когда он оказался на свежем воздухе. Назад вся команда вернулась в очках и респираторах, но жуткий запах проникал даже сквозь защиту.
Оператор трактора сумел расширить дыру в полу над канализационной трубой — это оказалось много проще, чем пробить пол в первый раз. Сигурд Оли подумал было, а сколько лет назад сломалась труба, но в ужасе прогнал эту мысль. Судя по всему, содержимое канализации занимало значительный объем пространства под полом — из дыры шел дымок. Сигурд Оли посветил в дыру фонарем — похоже, грунт просел как минимум на полметра.
По бурого цвета поверхности ползали миллионы маленьких черных жучков. Когда же в луче света Сигурд Оли увидел убегающий куда-то хвост, он в отвращении отскочил подальше.
— Осторожно! — крикнул он и побежал вон из подвала. — Там под полом крысы. Законопатьте дыру и вызывайте службу по борьбе с вредителями. Стоп, стоп! Немедленно прекращаем все работы!!!
Никто и не подумал возражать. Эксперты закрыли дыру в полу полиэтиленом, и через миг в подвале никого не было. Оказавшись снаружи, Сигурд Оли первым делом сорвал с себя маску и стал жадно заглатывать воздух, словно боялся куда-то не успеть; его примеру последовали все остальные.
О ходе операции на Северном болоте Эрленду доложили по дороге из Кевлавика. Группа вызвала службу по борьбе с вредителями, и пока все живое в подвале не отправится в мир иной, никаких действий полиция предпринимать не намерена. Сигурд Оли уехал домой, Эрленд поймал его по телефону в душе.
Элинборг тоже вернулась домой, а на Северное болото приехали химики. Пока они работали, вход в подвал охранял часовой. Всю ночь у дома дежурили две полицейские машины.
В начале десятого Эрленд попал наконец к себе, дверь отцу открыла Ева Линд. Спасенная из притона невеста уехала, сказав Еве Линд, что направляется к мужу, узнать, как и что. Не знает, соберется ли с духом рассказать ему, почему сбежала со свадьбы. Ева Линд долго уговаривала ее не молчать, к чему ей покрывать подонка, который после всего этого не смеет даже называться ее отцом. Покрывать его до сих пор — последнее, что нужно делать.