Трясина
Шрифт:
Эрленд орал, выскочил из-за стола, со всей силы бил по нему кулаками, задрожали чашки, он схватил первую попавшуюся и швырнул ее об стену за спиной Евы Линд. Тут на него совсем накатило — перевернул стол, смахнул на пол все, что на нем было, смахнул на пол все, что стояло у раковины и на подоконнике, кастрюльки, тарелки и стекло. Ева Линд сидела на стуле, не шелохнувшись, смотрела, как отец громит кухню. И вдруг зарыдала.
Приступ ярости прошел, Эрленд повернулся к Еве Линд, увидел, что у нее трясутся плечи, что она закрыла лицо руками. Грязные
Попробовал отнять ее руки от лица, она не далась. Хотел извиниться, обнять ее.
Не сделал в итоге ни того ни другого, а просто сел рядом на пол. Зазвонил телефон, Эрленд его проигнорировал. Девушка из Гардабая не подавала признаков жизни. Телефон перестал звонить, квартиру наполнила тишина, слышно только, как рыдает Ева Линд.
Да, назвать меня образцовым отцом язык не повернется, и слова, что я ей говорил, кто-нибудь другой мог сказать и мне самому. Может, это я на себя орал, оттого что зол на Эрленда Свейнссона не меньше, чем на Еву Линд. Психолог бы объяснил мне, что я вымещаю на дочери гнев. Но кажется, все-таки сработало — еще никогда я не видел, чтобы Ева Линд плакала. С двух лет такого не случалось — впрочем, когда ей было два, я как раз от них и ушел.
Прошло еще немного времени, Ева Линд убрала руки от лица, вытерлась и шмыгнула носом.
— Это ее папаша, — сказала она.
— Ее папаша? — недоуменно переспросил Эрленд.
— Ну, который чудовище. В записке было «он чудовище, что я наделала». Так это ее папаша. Он к ней полез, как только у нее начали расти груди, и чем старше она становилась, тем дальше он заходил. Даже на ее свадьбе не нашел сил держать руки при себе! Утащил ее в какую-то комнату в ресторане, где никого не было, сказал ей, как сексуально она выглядит в свадебном платье, что он не в силах сдержаться, что не может пережить и мысли, что она его бросает. Начал ее лапать, тут-то у нее крыша и уехала.
— Ну и семейка! — простонал Эрленд.
— Я знала, что она баловалась наркотой — просила меня пару раз достать ей дозу. В общем, она совсем психанула и от отчаяния побежала к Эдди, в тот же день. С тех пор валялась в этом притоне.
— И мне кажется, ее мама обо всем знала, — продолжила, помолчав, Ева Линд. — С самого начала. И ничегошеньки не сделала, пальцем не пошевелила. Слишком, видишь, шикарный у них дом. Слишком много машин.
— А в полицию она обратиться не хочет?
— Ну ты даешь!
— В смысле?
— Ты что! Пройти через все эти унижения ради каких-то трех месяцев условно? И это при условии, что ей поверят! Пап, ты смеешься!
— Ну и что она собирается делать?
— Вернется к своему перцу, ну, мужу. Мне кажется, она его любит.
— Ага, значит, она считает, что сама во всем виновата?
— Да она сама не знает, что и думать.
— Нет, Ева. Она же написала: «Что я наделала?» Это значит, что она берет вину на себя.
— Ну не знаю, по-моему, она от ужаса
— Нет, ну скажите мне, и почему всегда самые счастливые люди в этом мире — мерзкие чудовища, чертовы извращенцы?! Ходят, лыбятся, словно у них совести нет, словно их внутри ничего не гложет!!!
— Не смей больше со мной так говорить, — сказала Ева Линд. — Никогда больше, обещай.
— Ты еще кому-то должна, кроме Эдди?
— Есть еще кое-кто. Но с Эдди главная проблема.
Снова зазвонил телефон. В спальне проснулась девушка из Гардабая, огляделась, вылезла из кровати.
Брать трубку или черт с ней? Идти вообще на работу или тоже черт с ней? Может, остаться с Евой? Провести день с ней, сводить ее к врачу, чтобы он поглядел, что там с эмбрионом, — да вообще, посмотрел, как она и что. Быть рядом.
Телефон не переставал звонить. Девушка вышла в коридор, не понимая, где она, крикнула, есть ли кто дома. Ева Линд крикнула, что все на кухне. Эрленд встал, поздоровался с девушкой, та не ответила. Все спали в одежде. Девушка оглядела кухню, в которой только что отбесновался ее хозяин, косо посмотрела на него.
Придется все-таки взять трубку.
— Чем пахло в квартире у Хольберга?
Эрленд ни черта не понял. Чей это вообще голос? А-а, Марион Брим.
— Чем пахло? — переспросил Эрленд.
— Да-да, не помнишь, чем пахло у него в квартире?
— Ну, чем обычно пахнет в подвалах, — сказал Эрленд. — Влажность, вонь еще какая-то. Странный запах, я его не узнал. Лошадиный навоз, может быть, или в этом роде. А что?
— Нет, это не лошадиный навоз, — ответили из трубки. — Я тут за последние дни много читаю про Северное болото. Поговорили мы еще с одним водопроводчиком, знакомым, тот меня послал к другому водопроводчику. В общем, видишь, коротаю время в беседах с водопроводчиками, в моем списке уже добрый десяток.
— А чем тебе интересны водопроводчики?
— О, это жутко интересное занятие, трубопровод прокладывать. Кстати, ты мне ничего не сказал про пальчики на фотографии.
В голосе явно слышна обида.
— Не сказал. Как-то мы не затронули эту тему.
— Ну, это не важно, остальное ты мне про Гретара и Хольберга рассказал. Гретар, конечно, знал, что Ауд — дочь Хольберга. Но может быть, Гретар знал что-то еще.
На что это Марион намекает?
— Не понимаю, о чем ты, — сказал Эрленд, помолчав.
— Смотри. Он ведь жил на Северном болоте, так? А какая самая любопытная особенность у этого района?
— Понятия не имею, — признался Эрленд. Загадочно изъясняется, поди пойми, что тут к чему.
— Не удивительно, что мы до сих пор не обратили на это внимания, — ведь это настолько очевидно.
— Ну так в чем дело-то?
В трубке замолчали. Театральная пауза, не иначе.
— В названии!!! Северное болото!
— И что?
— Ну трясина там, понимаешь, трясина! Дома построены на осушенном болоте.