Туда! И надеюсь, обратно...
Шрифт:
– Тихо вроде…
– Вот именно. Слишком тихо. Потому что нет никого – ни зайца, ни утки, ни белки, ни кролика…
– Отсутствие белки успокаивает.
– Ты не понимаешь? – я шагнула к нему и села прямо на землю, зарывшись руками в листья. – Никого нет! Никого и ничего.
Я поднесла горстку листьев к лицу и, будто найдя на их жилках подтверждение моих мыслей, расслабила запястье, отпустив коричневых жухликов к своим сородичам.
– Распорядители устроили нам больше, чем просто осень, и теперь ждут, когда
Очередные листья, которым не посчастливилось оказаться у меня под рукой, превратились в крошку и развеялись по ветру, просочившись сквозь пальцы.
– Но мы с тобой этого делать не будем!
Пит, и до того не отличавшийся адекватной реакцией, опешил окончательно.
– Разве ты не этого хотела?
Какой же он милый, когда потерянный… Особенно мне нравится это недоумевающая складочка, выглядывающая из-под челки… Так! Сосредоточься!
– Неважно, что я хотела...
…или кого… да что ж это такое?!!
– Мы не пойдем у них на поводу.
Он улыбнулся. Вот совсем не к месту.
– Мы все время идем у них на поводу. Мы слышим наше имя, выходим на сцену и с этого момента уже не принадлежим себе. И поэтому мне так интересно, какая разница?
«Большая разница…»
Ёжик! Этой программе уже лет сто – почему мелодия до сих пор не может выветрится из моей, между прочим – пустой, головы?
– Наверное, разница в том, что я не так уж сильно хочу умирать, как тебе иногда кажется. И если распорядители говорят идти направо, значит надо бежать в строго противоположном направлении, – этот урок я усвоила крепко-накрепко. – То бишь, налево.
И довольная собой и своим планом, я накинула на плечи рюкзак и встала.
– Идем.
Пит пожал плечами, но поддержал меня, встал рядом и на этот раз улыбнулся более блекло, но менее саркастически. Ещё бы, ведь все вышло так, как он того и хотел. Вот только всё равно рано или поздно нам придется сражаться, и ему надо свыкнуться с мыслью о том, что он сможет вечно меня защищать. Я ему не позволю.
– А если голод и вправду станет настолько сильным, что уже невмоготу будет с ним бороться?
Голод… на этом свете есть лишь две вещи, которые пугают меня больше голода – огонь и смерть. А раз голод – это не самое страшное, то мы с ним как-нибудь справимся.
– Ничего…
Улыбка сама-собой прорвалась на лицо. Ох, что-то мы слишком часто улыбаемся, не к добру это.
– Я ради такого готова и листья, и шишки кушать.
Ноги двинулись с места.
– В крайнем случае, съем тебя.
– Я-то с места сдвинулась, но никаких других шагов не услышала. А идти бесшумно по желтому ковру было невозможно. Обернулась. Пит стоял, склонив голову на бок.
– Это было шутка, если что…
– Я понял, – кивнул он и, обогнув меня, устремился вперед.
– А если
– Откуда знаешь?
Эм… Из гугла?
– По… по личному опыту, – выпалила я первое, что пришло в голову. – Так что…
Он замер, стремительно развернулся на 180 градусов и, схватив меня за плечи, сказал.
– Ты больше никогда в жизни не будешь голодать. Я тебе обещаю.
И ведь он сдержал свое обещание, по крайней мере ему так показалось. Но он честно пытался.
Сначала намочил ноги, пока искал рыбу в пруду, потом промок насквозь, пока шарил руками в реке, а потом, когда наконец-то внял моим мольбам, отправил меня за хворостом, а сам зачем-то полез в кусты, где и нашел грибы. И вроде даже съедобные, по крайней мере Пит был уверен в том, что они не ядовитые, я не знаю, я в грибах не разбираюсь, потому ненавижу их!
Вот почему именно грибы? Почему нельзя ненавидеть шоколадки? Или тортики? Или мороженое… Хотя, последнее – даже чисто теоретически невозможно. Почему на пьедестале моей продуктовой ненависти стоят именно грибы? Что за… Печенка – и та на третьем месте!
А он стоит с этими грибами в руках и улыбается. Протыкает насквозь прутиком из скользкие тельца и улыбается. Поворачивает импровизированную шпажку, следя за тем, чтобы шляпки пропеклись и улыбается. Ест эти исчадия ада на ножках и улыбается. Наблюдает за тем, как я их ем, и улыбается. А затем отворачивается и не видит, как я морщусь, вытаскивая эту гадость изо рта, и прячу грибы под листьями.
– Как тебе? – спрашивает Пит, когда еда заканчивается.
– Ничего вкуснее в жизни не ела, – выдавливаю я из себя натянутую улыбку и пытаюсь приглушить урчание живота, в котором одиноко булькает прохладная водичка.
– Я так рад, что… – он побледнел и устремил взгляд куда-то в пустоту за моей спиной.
Оборачиваясь, я мгновенно вскакиваю на ноги и вытаскиваю из сапога нож, рукоятка которого так привычно ложиться в ладони.
Как же мы сглупили с этим костром, понадеявшись на то, что в сумерках дым будет не так заметен, к тому же…
Секундная мысль не успевает подойти к своему логическому завершению, потому что мои глаза ничего не выхватывают из подступающей темноты. Никого нет. Я успокаиваюсь и прячу нож обратно.
– Ты меня напугал… я подумала, что…
Но Пит меня не слышал. Он упал на бок и лежал, чуть прикрыв остекленевшие глаза.
Я не помню, как оказалась рядом с ним, как перевернула его на спину. Не помню, кричала я или шептала его имя, не помню, когда начала плакать. Помню лишь как взорвалось сердце от звука пушечного выстрела, который, минуя уши, попал в самый главный и самый ранимый орган.
– Нет-нет-нет… ты не можешь оставить меня одну! Я не справлюсь без тебя! Я… я ведь тебя люблю!