Тульповод
Шрифт:
В архитектуре тульпы-компаса этот принцип реализован буквально:
Первая гексаграмма — зафиксированное внутреннее состояние: комбинация эмоций, импульсов, ощущений.Вторая гексаграмма — потенциальная трансформация: она порождается случайно, но «встречается» с сознанием.Третья, невидимая структура — маска изменения: это линии, которые изменились, и то, что в этих изменениях резонирует как «да», «нет» или «возможно»
Эксперименты по тестированию модели принятия решений выглядели примерно так: Михаила погружали в лёгкий гипнотический транс, а Лилит предлагала ему к рассмотрению гипотетические
Михаил вспоминал один из экспериментов особенно отчётливо. Тогда всё началось с вопроса, который задала Лилит — её голос звучал ровно, почти гипнотически:
— Вы на пороге разговора, который может разрушить отношения — или открыть их на новом уровне. Вы не уверены: говорить честно — или молчать?
Он уже знал, что будет дальше. Реакция тела — лёгкое волнение, сжатие в груди. Ощущение застоя, будто давно не проветривалась комната внутри него самого. Эти ощущения фиксировались как входной импульс, и система немедленно формировала гексаграмму состояния:
0 — Пассивность
0 — Сомнение
1 — Потенциал
0 — Промедление
1 — Мощь
1 — Давление сверху
Гексаграмма 001011. Согласно «И Цзин», это №28 — «Превышение меры», или как она чаще называлась в аналитике, «Великая перегрузка». Всё точно отражало его состояние: внутреннее перенапряжение, невозможность продолжать в том же духе, край.
Затем компьютер, не анализируя ситуацию, сгенерировал случайную гексаграмму: 101001. Гексаграмма №44 — «Встреча». Это был совершенно другой образ. Там, где он задыхался под давлением, новая фигура представляла неожиданную, неконтролируемую встречу — открытость, уязвимость, момент, не входящий ни в один план.
Система сравнила две структуры.Первая: 110100.Вторая: 100101.
Различия — в 1-й и 5-й линиях (считая справа налево). Система зафиксировала маску изменения: 001001.
Он вспомнил, как Лилит объясняла это:
— Эти линии — это то, что изменилось в тебе. Их нужно не просто анализировать, их нужно почувствовать.
Первая линия — инстинкт, корень.Он всплывал. Сигнал изнутри. Желание выговориться, вырваться из сдавленного молчания.Пятая линия — центр воли, эго, удержание.Она ослабла. Он начал допускать, что быть уязвимым — это не провал, а необходимость.
— Пора говорить. Не потому что это безопасно.
— А потому что молчание больше невозможно.
— Рискнуть — значит встретить, — сказала тогда Лилит. Или показалось?
Он помнил, как сидел в кресле, датчики на висках и затылке. Как дыхание сбивалось. Как будто модель не просто фиксировала его реакции — заставляла их проживать. Он был словно актер играющий сложную эмоциональную роль с полной отдачей и сочувствию герою. Многие ситуации накладывались на его личный жизненный опыт заставляя переживать его снова.
Так Прошли четыре недели. Каждый раз — новый сценарий. Новый эмоциональный взрыв. Он чувствовал, как истончается. Не от бессонницы, не от мыслей — от самой природы этих экспериментов. Он выворачивали Михаила изнутри наружу.
Михаил
Во-первых, Михаил увидел жизнь иного класса. На первый взгляд — ничего особенного: чуть больше дом, чуть просторнее двор, лучший район. Но суть была в другом. Эти люди не жили внутри гаджетов. Они использовали автономные, неинтегрированные устройства — только по необходимости. Они не растворялись в интерфейсах, как это делали пролетарии и большинство неспециалистов. Ели они тоже иначе: настоящую еду, выращенную людьми, а не с гидропонных ферм, и уж тем более не синтетические пасты и смеси с безупречным вкусом и полным отсутствием органики.
Во-вторых, Михаил не знал, о чём с ними говорить. Даже с обычными людьми из своей среды он нередко испытывал трудности. А здесь — ещё сильнее. Он чувствовал себя чужим. Родители Анны не проявляли к нему особого интереса: спросили, где работает, какие у них с Анной планы, собираются ли они жениться, будут ли дети, где он живёт, как с ним связаться. Когда Михаил ответил, что ни брак, ни дети пока не планируются, он заметил странную перемену — мать Анны, будто, почувствовала облегчение, а отец сразу сменил тон. Михаилу всё это не понравилось.
В-третьих, произошёл непонятный разговор наедине с матерью Анны. Она вдруг начала подробно расспрашивать его о работе. Михаилу пришлось опираться на легенду, придуманную Институтом, но в этой легенде оказалось слишком много дыр. Элен — мать Анны — оказалась хорошо осведомлённой о местных научных структурах, институтах, и ключевых фигурах в сфере науки. Михаил же знал об этом мире ровным счётом ничего. Он плыл. Она отстала, но не потому, что поверила — просто решила не давить. Михаил чувствовал: он попал в поле её подозрений.
Всё это постепенно начало сказываться на отношениях. Между ними накапливались тени недоверия. Анна стала чаще расспрашивать о его работе. Пришлось делиться — отрывками, обрывками, без контекста. Он рассказывал про эксперименты, не называя цели, описывал коллег — только в самых общих чертах.
Анна не могла найти работу по душе, всё чаще оставалась дома или уходила на прогулки. Деньги она тратила с его счета, но Михаила это не беспокоило. Беспокоила другая вещь — ощущение нарастающей стены между ними. Она становилась всё плотнее. Он не мог выговориться. Эксперименты изматывали.
Он хотел создать машину способную чувствовать, в то время как сам был неспособен разобраться в своих чувствах. Не отдает ли он машинам последний оплот человечества? Этого ли он хотел?
– Вот в чем корень истинных сомнений.
Нет правильных и неправильных путей, — думал Михаил. — Есть только короткие и долгие пути. Но куда течёт поток? И плывёт ли он с ним — или гребёт против, увлекая за собой других? Ответа он не знал. Возможно, его компас когда-нибудь подскажет.
Михаил достал из рюкзака блокнот и, устроившись ближе к костру, начал вручную строить гексаграмму текущего состояния. К тульпе-компасу они ещё не приступили — пока тестировали саму модель, и вся интерпретация шла от него самого. Он делал так, как делала Лилит — задавал себе вопросы и фиксировал ответы цифрами.